Логотип
   
Логотип
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРА
ИСКУССТВО
Выпуски
Рубрики
О журнале
Редакция
Ссылки

  Рег. номер:
  C1571 от 18
  декабря 1996г.

  Адрес: 443056,
  Россия,
  г.Самара,
  ул.Скляренко,
  д.17-9

  Телефоны:
(846) 335-59-56
(846) 959-69-14

Что в имени твоем?


Личный выбор

В одном из документальных фильмов о Дмитрии Шостаковиче есть кадры: композитор сидит в купе мчащегося поезда и долго смотрит в окно, заплаканное дождем. А за кадром звучит музыка Тринадцатой симфонии - монолог­реквием баса на обжигающие стихи "Бабьего Яра". Ни тени умиротворения на бледном, аскетической красоты, нервном лице с резко сомкнутыми губами. Ни секунды покоя не дают себе пальцы рук. А в глазах, загадочно поблескивающих сквозь очки, - и непреклонность борца, и беззащитность ребенка, боль и гнев. И страстная сосредоточенность, и странное отчуждение. Кажется, мозг композитора погружен в какую-то яростную тишину, готовую взорваться звуками. Незабываемое лицо человека, для которого мир - вечное рождение музыки, а музыка - вечная исповедь от лица мыслящего и страдающего человечества, шифрованный документ о правде века, посланный в вечность...

Таким он запомнился всем, кто знал его в бурные 60-е годы, ставшие и взлетными, и закатными для композитора. В это сложное переломное время напряжение судьбы Шостаковича достигло высшей точки. Нет, не тогда, в военное лихолетье, когда он был со всем народом плечом к плечу, а именно теперь, когда уходили последние иллюзии хрущевской "оттепели", и нарастающие деструктивные социальные процессы в обществе ставили композитора перед жестоким выбором. И как совершенно ясно теперь, именно личный выбор Шостаковича определил многие события духовной борьбы людей искусства 60-х, сделал его центральной фигурой всего фронта Сопротивления консолидирующейся творческой интеллигенции. Наступало время его новой революционной миссии...

События его личной жизни начала 60-х годов, казалось, рисовали образ преуспевающего гения. Вот он как председатель Международного конкурса имени Чайковского вручает премии его лауреатам. Вот едет в Горький на первый фестиваль современной музыки, где вскоре дебютирует как дирижер. Вот его чествуют в шотландском Эдинбурге на фестивале его имени. Вот снова в Горьком, где впервые звучит огромная ретроспектива его сочинений: за девять дней более пятидесяти клавиров и партитур! И - премьеры, премьеры невиданно бурным потоком.

Г. ПроваторовИз глухого небытия извлекает дирижер Кирилл Кондрашин никогда не звучавшую Четвертую симфонию, которую позднее назовут "первой великой симфонией, появившейся в России после революции". Ее премьера в канун блистательного для Шостаковича 1962 года стала подлинной мировой сенсацией (вскоре ее услышали в Эдинбурге, в других европейских городах). А вот приходит черед и других "репрессированных" произведений раннего Шостаковича. Молодые, никому тогда не известные режиссер Лев Михайлов и дирижер Геннадий Проваторов берутся за постановку попранной "Леди Макбет" (получившей в новой авторской редакции наименование "Катерина Измайлова"), и ее премьера в Театре Станиславского и Немировича­Данченко в декабре 1962-го, подобно взрыву на солнце, возбуждает весь космос музыкальной планеты.

И наконец, тут же, в декабре 1962 года, премьера Тринадцатой симфонии, на которой подтянутый, наутюженный Шостакович впервые появился с молодой женой Ириной Антоновной Супинской. Казалось, кривая преуспеяния и благополучия Шостаковича неуклонно поднимается по нарастающей. Между тем за благополучным внешним фасадом событий скрывался совсем иной процесс - мучительный и трудный. Это была та независимая внутренняя жизнь Шостаковича, которую Григорий Козинцев назвал "незаживающей раной, которая вбирала в себя все боли времени". Шостакович обладал мышлением "нового поэта", которое способно было "выразить политическую страсть лирикой и лирическое переживание человека сделать политической страстью".

Д. Шостакович и К. КондрашинОн всегда очень остро ощущал и предощущал жизнь своего народа и пророчествовал о ней на языке высокого искусства. И потому один из первых уловил грозные признаки движения к реставрации просталинского режима, которые прорывались то в запрещениях исполнять его вокальный цикл "Сатиры" на стихи Саши Черного, то в гневных окриках партийного лидера на скульптора Эрнста Неизвестного и поэта Андрея Вознесенского, то в разразившемся скандале по поводу "Преждевременной автобиографии" Евгения Евтушенко, опубликованной за рубежом.

Своим вселенским слухом он, быть может, ощутил первым тот подземный толчок, когда в России вновь заработала тоталитарная машина подавления, грозясь смести на обочину истории все, что есть истинное искусство, всех, кто мыслит свободно вопреки шаблонам и предписаниям.

Формально он не принадлежал к поколению "шестидесятников". Но он протянул руку друга, единомышленника, борца тем молодым, кто штурмовал бастионы косности, раболепия, конформизма, провозглашал идеи правды и свободы. В этом был его личный выбор.

В 60-е годы неустойчивого равновесия противоборствующих сил Шостакович, достигший, так сказать, высот общественного признания, мог идти накатанным путем, углубляясь в свой излюбленный мир "чистого" академического симфонизма, ничем не рискуя. Но нет! Он выбрал путь иной. Путь симфонизма публицистического, театрального, оплодотворенного словом. Он взял в союзники мятежную музу молодого Евтушенко. Шостаковича не смутила ни опала, ни сомнительная молва и ажиотаж вокруг фигуры фрондирующего поэта. Напротив. Композитору как нельзя более импонировала гражданская непримиримость и политическая острота ершистой и умной поэзии лидера "новой волны". Его зажег обличительный пафос стихотворения "Бабий яр", напечатанного в "Литературной газете". "Этот опус "вдохновил" меня", - писал Шостакович (обычно не употреблявший подобных определений своей работы) в письме другу - композитору Виссариону Шебалину, находясь в больнице. Он не стал откладывать работу. И тут же, на больничной койке, в марте 1962 года сочинил пространный монолог­реквием для баса и хора мужских голосов с оркестром на текст "Бабьего яра". Так зачиналась великая Тринадцатая симфония - драма совести русских людей.

Д. Шостакович и Е. Евтушенко после исполнения Тринадцатой симфонииУже после знакомства с Евгением Евтушенко, который произвел на него огромное впечатление, Шостакович отобрал еще три стихотворения - "Юмор", "В магазине", "Карьера" - и заказал четвертое - "Страхи", складывая свою невиданную по дерзости и остроте пятиместную музыкальную трагедию-сатиру.

Весть об альянсе Шостаковича и Евтушенко мгновенно облетела широкие круги, - смутила слабых, окрылила сильных, заставила подозрительно затаиться власть предержащих. В воздухе повисла напряженность, наподобие той, которая проступила вскоре в самой музыке Тринадцатой симфонии, в псалмодии хора басов: "Умирают в России страхи, /словно призраки прежних дней". Или дальше, когда из мрака гнетущей неопределенности интонаций вдруг выкристаллизовывается суровый и мужественный мотив революционного марша: "..Победившая страхи Россия

Еще больший рождает страх".

В этой музыке, наделившей стихи гипнотической силой воздействия, властям предстояло как бы лицом к лицу встретиться с мыслящим народом, в борьбе с рабством и бездуховностьюосознающим свою свободу, обретающим новую социальную и нравственную программу жизни. Симфония готовила чиновникам всех рангов испытание на честность. Тринадцатая - в случае ее запрещения к исполнению- становилась надежным "детектором лжи".

Со времен Седьмой "Ленинградской" симфонии не было подобного грандиозного события в музыкальной жизни. Не случайно в семье Шостаковичей отмечались две даты, связанные с творчеством: 12 мая - премьера Первой симфонии и 20 июля - завершение работы над Тринадцатой.

Я помню настороженную атмосферу все нарастающей сенсации вокруг симфонии "с хорами", вокруг очередного "выверта" Шостаковича на сей раз бетховенско­малеровского толка, от которого скептики и хулители не ждали ничего хорошего, тем паче нового. Сенсации нагнетали атмосферу. Ее питали многочисленные слухи о том, что Шостаковичу отказывают, чинят препятствия; его предают крупнейшие и близкие ему исполнители: ленинградский дирижер Мравинский или, например, киевский певец Борис Гмыря. Слухи подтверждались.

Тогда за дело взялся предприимчивый и энергичный Кирилл Кондрашин, руководитель Государственного оркестра Московской филармонии, все более выдвигавшийся как дирижер "авангарда", открыватель нового в симфонизме. Он и стал триумфатором на премьере Тринадцатой. А через два года повторил свой триумф на премьере вокально-симфонической поэмы "Казнь Степана Разина" Шостаковича - Евтушенко.

Однако вернемся в Большой зал Московской консерватории, где впервые звучит Тринадцатая симфония. Это был миг исторический, вечер прозрения и вдохновения, вернувший людям почти забытое чувство человеческого достоинства и солидарности. Огромный зал с посветлевшими ликами великих музыкантов, взирающих из своих настенных медальонов на переполненные амфитеатры и партер, был до предела наэлектризован. Но этот заряженный поток энергий лился не только со сцены, но и из партера, где сидели знаменитые авторы - композитор и поэт. Я видела их обоих с высоты правого амфитеатра. Знакомый заостренный замкнутый профиль с непослушным хохолком на макушке в восьмом ряду партера. А на сцене - оркестр, хор, дирижер, солист-бас В. Громадский, мало кому известный (заменивший, как оказалось, в последний момент отпавшего В. Нечипайло). Не случайно же так волновала Шостаковича исполнительская судьба именно этой симфонии! Что будет с его музыкой, впервые попавшей в "чужие" руки?

Но, видно, симфонии помогала вся общественная атмосфера. Время либерализации, возрождения, антикультовых настроений взывало о помощи. Оно ждало защиты от самых сильных своих сыновей. Так кто же, если не Шостакович? Это понимали все. Лишь самодовольной командно-партийной "элите" не дано было понять, что космос XX века родил "удивительно сильного, просто непобедимо сильного ребенка", как писала о Шостаковиче Мариэтта Шагинян. И вот он снова выходит вперед. На сей раз - это Бабий Яр, тема жестокости и бесчеловечья расистских расправ. А еще - разговор о свободе и неистребимости народного духа, вечно противостоящего насилию террора. О благородстве, честности выбора. Достоинстве человека в конце концов.

Вот он, скорбный образ "Бабьего Яра": унисон низких струнных и деревянных, тихий удар колокола начинают хоровое раздумье народа, чья поступь печали и гнева пройдет через весь рассказ­реквием. Здесь над огромной могилой невинных жертв фашизма потечет череда воспоминаний, о которых поведает корифей хора - поэт и летописец, провидец и судья. Колокол и молящие интонации - темы реквиема - отбивают, торопят воспоминания, которые стучатся в душу страшными свидетельствами истории. Они ввинчиваются в память, как круги Дантова ада, рисуя драматические сцены из жизни Дрейфуса, из жизни белостокского мальчика - свидетеля еврейского погрома и, наконец, жуткую сцену гибели Анны Франк и ее возлюбленного, павших от рук расистских карателей.

История, как бы трагична она ни была, дана нам для мужания души. И вот он, момент познания истины, момент преодоления скорби. И вот она, речь поэта, обращенная к Отчизне: "Я думаю о подвиге России,/фашизму преградившей путь собой". И что­то от революционно-песенных интонаций пробивается в музыку патетических финальных тактов.

Да, разумеется, первая часть Тринадцатой - драматургический шедевр. Но по образной хлесткости и социальной остроте ей не уступают и все остальные. Ярчайшее звучание придал им Кирилл Кондрашин, с его резко контрастным, императивным дирижерским видением.

Кто и где создал в музыке столь глубокий образ социальной трагедии, драмы целого народа? Кто синтезировал в музыке нечто, ей как бы противопоказанное по природе, - образ тиранствующей власти, преступной диктатуры, топчущей совесть и честь, подавляющей свободу?

А кто еще создал в музыке гимн Юмору в форме устрашающего памфлета-гротеска на гонителей его? Да­да, чтоб героем гимна­памфлета был сам Юмор - "мужественный человек", а не какая-нибудь "Блоха", хотя Шостакович и наследует здесь традиции Мусоргского!

И вот мы слышим впервые финал Тринадцатой симфонии. И словно спадает с глаз пелена, распахиваются окна на солнечный пейзаж, и с неба спускается и, трепещет в воздухе таинственное воркование невидимых птиц. И душа наполняется волнением и любовью. Что это за прелестное видение в прозрачной одежде тембров флейт и струнных? Что за лирическая идиллия в ажурной вязи переливающихся, колышущихся как на тихом ветру секст? Зыбкая мечта? Мираж после жестких картин реальной жизни?

Социальная публицистика как бы прорастает лирикой. Симфонизм постепенно приобретает черты камерности. Ах, этот галопирующий фаготик, сопровождающий рассказ о Галилее и других, кто делает карьеру, "когда карьера такова,/ как у Шекспира и Пастера,/ Ньютона и Толстого... Льва!" Знакомые черты юмора, музыкального обличительства. Но вот настигает наш слух очищающее звучание колоколов- и размываются, отодвигаются в бесконечную даль бытовизмы и скучные подробности жизни. И выступает вечное начало, облик неземной красоты бытия. А после заключительных слов солирующего певца­поэта "я делаю себе карьеру тем, что не делаю ее" плывет в серебристых звонах колоколов, арф, струнных, челесты просветленная кода. Живи, земля, и твори жизнь!

Не знали мы в тот памятный день премьеры Тринадцатой, что подобные "тихие", запредельные финалы, где композитор словно вступал в исповедальный диалог с вечностью, станут непременной чертой высоких прощальных творений Мастера.

Но все же здесь, в Тринадцатой, он еще не прощался. Он признавался в любви к жизни.

Когда умолкли последние звуки челесты и колоколов, в огромном зале Московской консерватории наступила страшная пауза, а потом раздался стон. Зал поднялся с мест. Люди плакали и ликовали, как в день всенародного счастливого праздника. Это была победа. Это был прорыв за барьеры.

И встал композитор - комок воли и напряжения - и пошел навстречу овациям и ликующему оркестру, точно на эшафот, с выражением отчаяния и обреченности на бледном лице.

А с другой стороны размашистым шагом уже шел, нет, мчался, почти вприпрыжку, долговязый поэт. И вот уже они рядом - Шостакович и Евтушенко - воплощенная скромность и нарастающий апломб. Стоят, стиснутые оркестровыми пультами и корзинами цветов. Евтушенко цепко держит под локоть (чтоб не упал, что ли?) несравненного "ДэДэ". Запомните этот день! Запомните этот час!

Запомнить действительно стоило. Ибо совсем скоро на исполнение Тринадцатой симфонии был наложен тайный запрет. Власти не разделили ликования народа. А из разных газетных публикаций критиков-конформистов раздалось неодобрительное шипение. Музыку обвиняли в мрачности и ультрасатиричности. А в одной из рецензий откровенно говорилось о том, что, дескать, "Д. Шостакович не понял, что нужно обществу". Что же касается стихов, то они не более и не менее как... "мешают воспринимать музыку, отвлекают внимание".

М.Л.Ростропович и Т.Н. Грум-Гржимайло. 1999 г. Симфония канула в небытие года на три. Потом ее "пробил" верный друг и пропагандист творчества Шостаковича горьковский дирижер Израиль Борисович Гусман. Продирижировал ее в Горьком в канун 1965 года, а потом через год - в Москве. В 1966 году симфония наконец прозвучала в Новосибирске, Ленинграде и только в конце 60-х годов - за рубежом.

Столичные подмостки симфонии остерегались. Брежневско­сусловская партократия не желала себя "травмировать". Повсюду шел уже полным ходом демонтаж завоеваний хрущевской "оттепели".

Тем оглушительней был триумф Тринадцатой симфонии, когда ею продирижировал Евгений Светланов, незадолго до того возглавивший Государственный симфонический оркестр СССР. Произошло это 13 февраля 1967 года в Большом зале консерватории. И это был не только триумф. Это была политическая манифестация!

К тому времени уже многое произошло в жизни Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. В конце мая 1966-го прозвенел его "первый звонок": инфаркт миокарда! Едва оправился к осени, когда 25 сентября торжественно отмечали его 60-летие, и ликующий Мстислав Ростропович играл новый, посвященный ему Второй виолончельный концерт.

И вот тогда прозвучала Тринадцатая у Светланова.

В дни подготовки премьеры Концерта для виолончели (значительность и масштаб которого даже наводили композитора на мысль назвать его Четырнадцатой симфонией) мы встретились с Ростроповичем для беседы о Шостаковиче. Пресса ждала интересных материалов.

Мы сидим с Мстиславом Леопольдовичем в его просторном рабочем холле. Я вижу здесь на стене только один портрет - Дмитрия Шостаковича. И слышу слова о нем, небывалые по тем временам:

"Неизмеримо усложняется мир человека. И получает глубину невероятной силы. Чтобы вскрыть ее, "вскрыть" мозг человека, нужны усилия могучего "патологоанатома". Им может стать только великий писатель или музыкант. Шостакович - из породы этих могучих... Мне всегда казалось, что Шостакович знает о человеке все. С детства я пугался его эрудиции... Есть точка зрения, что Шостакович отражает в музыке античеловеческое, страшное, бездушное начало, воссоздавая трагическую правду XX века. Вас интересует мое мнение? Я не вижу в музыке Шостаковича "сил зла". Я вижу просто силу. Я вижу невероятную силу человеческого характера!.. И знаете что? Мы плохо знаем себя. Мы плохо видим или не хотим видеть свой образ. А музыка Шостаковича - это мы сами, наша не познанная до конца жизнь. В этой музыке вся громадная амплитуда нашей жизни - от глубоких разочарований и трагических столкновений до просветлений и гордых надежд….Играть Шостаковича, быть современником Шостаковича - это гордость, великая гордость!"

Именно в середине 60-х годов дружба Шостаковича и Ростроповича стала серьезнейшим фактором консолидации сил музыкальной интеллигенции и, более того, всего "фронта Сопротивления" творцов­шестидесятников".

Текли последние годы жизни Шостаковича. Премьера каждого его нового сочинения ожидалась с огромным волнением. Творения тираноборческой, пророческой, исповедальной музы Шостаковича на своем последнем взлете становились не только явлениями жизни музыкальной, эстетической, но и жизни общественной, социальной. Его музыка звучала в исполнении гениальных артистов. Это создавало особую атмосферу вокруг концертов из произведений Шостаковича. Премьеру Сонаты для скрипки и фортепиано исполняли Рихтер и Ойстрах. А прибывший с гастролями в Советский Союз великий Герберт фон Караян дирижировал Десятой симфонией. Ни до, ни после мы не слышали подобных бездонных интерпретаций музыки Шостаковича.

1 2 3 4 5

 


Т.Н. Грум­Гржимайло, заслуженный деятель искусств. г. Москва

Главная

Наверх

Содержание выпуска

 Web_мастер  
Дизайн - группа "ВебМонтаж".
© 2000, Самарская Лука.