Логотип
   
Логотип
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРА
ИСКУССТВО
Выпуски
Рубрики
О журнале
Редакция
Ссылки

  Рег. номер:
  C1571 от 18
  декабря 1996г.

  Адрес: 443056,
  Россия,
  г.Самара,
  ул.Скляренко,
  д.17-9

  Телефоны:
(8462) 35-59-56
(8462) 59-69-14


Аннаев Егор

"Молчат гробницы, мумии и кости,
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь письмена"
Иван Бунин

Откроем архивное дело Фонд Р- 4978 оп. 32 дело №31. Перед нами биография, написанная собственноручно Аннаевым Егором Никитичем, человеком, имя которого известно каждому коренному самарцу. Это он на собственные средства построил: кирху, Аннаевскую дачу, к сожалению, сгоревшую, кумысолечебницу. Купец 1-ой гильдии, страстный садовод­любитель. Держал виноторговлю в Самаре, Оренбурге, Саратове. Член губернской земской управы, гласный городской Думы, товарищ председателя Самарского управления общества Красного Креста.
Автобиографический очерк (с 1826 по 1853гг.) публикуется с сохранением орфографии и стилистики…
"Дедушка мой был немец, русский подданный Христофор Фабрициус, женат был на польке. От этого брака Фабрициус имел дочь Марию Христофоровну, выданную им замуж за армяно-католика Никиту Ивановича Аннаева, которые и были моими родителями. Дедушка Фабрициус служил близ Астрахани в Енотаевске соляным приставом. Скончался он 11 марта 1833 года. По смерти дедушки мне было семь лет. Я помню на похоронах на гробовой крышке была прикреплена треуголка. После смерти его была получена ему за беспорочную тридцатипятилетнюю службу пряжка.
Мать свою я не помню, так как она скончалась вскоре после моего рождения. Отец мой, которого почти не помню, ибо остался я после него четырех лет, скончался вскоре холерою в 1830 году.
Рождение мое было 1826 года 11 апреля. Сестре моей Елизавете в это время было 12 лет, Екатерине - 10 лет, Любе - 8 лет и Анне - 6 лет, следовательно, после родителей нас осталось четыре девочки и я один мужчина, моложе их всех. Средств к жизни никаких. Дедушка кое­как нас продовольствовал, а за смертью его меня взяла к себе сестра Елизавета, которая имея только 15 лет вышла замуж за бедного мастерового колониста И.Л. Олденбурга. Сестру Екатерину взяла к себе на воспитание крестная мать ее Мария Андреевна Сабонжогло и увезла с собой в Москву. Любу и Анну взяли на время добрые люди.
В 1835 году сестра Елизавета с мужем задумали переселиться из Астрахани на постоянное жительство в Саратов, куда взяли с собой сестер Любу и Анну. Меня оставили одного в Астрахани у каких­то дальних родственников, обучать[ся] портняжному мастерству. В это время мне было 9 лет.
При расставании с сестрами мне желательно было их проводить на Волгу до дощенника, где меня с Анной оставили на дощеннике в качестве караульщиков имущества, а сами отправились за последними пожитками. Вот я с Анной в дощеннике разыгрался и как­то ушиб ее, за что она пригрозила мне пожаловаться сестре Лизе, после чего Анна стала приводить в порядок все пожитки, чтобы удобно было разместиться в дощеннике во время дороги, причем уронила из корзинки одно сырое куриное яйцо. Подметив ее испуг, я, в свою очередь, пригрозил ей, что и я скажу Лизе о разбитом яйце. Угроза моя побудила ее со мной помириться, и мы согласились оба не жаловаться старшей сестре Лизе.
Было уже за полдень, когда Елизавета с мужем и сестрой Любой привезли последние пожитки, уложили их на дощенник, затем поставили самовар. На закате солнца попил я прощальный чай с тремя сестрами, и затем они все поплыли в Саратов, а я один остался в Астрахани.
С невыразимой грустью побрел я к своим хозяевам. Было уже почти темно, а идти с Волги довольно далеко. Немало я плутал, пока с трудом отыскал свое жительство, где суждено было мне два года переносить тяжкие истязания и различные пытки, которые трудно описать. В течение этих двух лет дня не проходило, чтобы меня не истязали. Как только я вынес эти пытки - одному Богу известно. И Он не оставил меня за мои беззащитные страдания.
Весной 1837 года астраханские жители заинтересовались каким­то путешественником, английским лордом - так его называли. В сущности это был итальянский гражданин г­н Массера, который ездил по городу не иначе как в карете. Раз в воскресный день он приехал к обедне в католическую церковь, после обедни пошел к священнику и подал ему письмо от Екатерины Никитичны Макке, в котором она просила священника разыскать в Астрахани 11-летнего мальчика Егора Никитича Аннаева римско-католического вероисповедания и отправить его в Симбирск.
Священник пригласил моих тиранов, которые также были за обедней, и при Массере прочитал им письмо, которое их очень озадачило [тем], что такой вельможа приехал в карете с письмом, разыскивающий меня, такого ничтожного мальчишку, но должны были согласиться отпустить меня.
Когда они сообщили мне такую весть, которую я еще не мог себе вразумить: что такое это значит? куда ехать, к кому и зачем? Забитый в идиотическое состояние, я плохо все это соображал. Но заботы Массеры и священника об отправке меня стали мне обрисовываться яснее, да и жизнь моя сразу изменилась.
Через неделю меня взял к себе Осип Иванович Айваозов для доставки в Симбирск. Я начал оживать, проблеск радости и надежды на лучшую жизнь стал меня утешать, что Господь послал мне ангела-покровителя в лице моей сестры Екатерины, о существовании которой я вовсе забыл, так как когда ее взяли в Москву, я был маленький.
Когда Айвозов привел меня к себе и отдал на попечение своей доброй супруги Анны Даниловны Айвозовой, которая вымыла меня в корыте, сняла лохмотья, одела в чистое белье, словом, обула с ног до головы. А так как они сами люди небогатые, а ей желательно было, чтобы на дорогу у меня было немного денег, то она собирала всякую скляночки, помадные банки и все, что ненужное, давала мне для продажи на базаре, таким образом, приохотила меня к бережливости, так что у меня набралось денег около двух рублей.
Жил я у Айвозовых около двух недель, это было в конце мая 1837 года. В это время армянское купечество собирается на Нижегородскую ярмарку со своими товарами. [Так как] в это время на Волге пароходов еще не было, то в ярмарку отправлялись на подводах. Путешествие это брало времени на дорогу два месяца, так что, выезжая из Астрахани в мае, едва поспевали к ярмарке.
Так добрая Анна Даниловна, обрядив, благословила меня в путь с ее почтенным супругом. Простившись с ней, мы переправились через Волгу, где укладывались более суток на татарские арбы, которых было более двухсот подвод. Такой большой обоз, в котором отправлялись армяне со своим товаром в ярмарку, был многолюден, оживлен, все суетились, торопились укладывать на возы свои товары, бережно укрывая его, чтобы не подмочить, так как в этот день почти все время шел дождь.
Было тепло и тихо, я укрылся рогожей, все время сидел и смотрел на Астрахань, которая рисовалась вдали. Я был в грустном настроении духа, прощаясь со своей родиной. Я говорил [себе]: "Приведет ли Бог еще когда­нибудь видеть тебя?"
На другой день утром пригнали табун лошадей, которых было по числу подвод, запрягли их в двухколесные арбы. Помолясь Богу, мы тронулись в путь. Для меня это было так ново! С жадностью обозревал я необъятное пространство степей, горизонт, где как будто небо упирается в землю. Мне казалось, что вот­вот мы доедем до этого края земли и упремся в небесный свод!
Извозчики наши, которые нас везли, были татары. Они на протяжении всего пути не останавливались в деревнях для корма своих лошадей, а делали это всегда в степи. Выбирали для этого хорошую местность, непременно при речке или озере, чтобы привольно нагулялись лошади. Когда делался привал для отдыха, из движущегося обоза всегда делалось правильное каре, так что в середине между арабами образовывалась продолговатая площадь.
На этой площади быстро расставлялись парусные палатки, расстилались ковры, разводились костры, варились кушанья - преимущественно суп с курицей, плов, шашлык. Привалы эти продолжались немногим более двух часов. В это время лошади паслись в степи недалеко от водопоя, так что единовременно питались и отдыхали люди и лошади.
Когда обоз проходил через деревню или село, то жители атаковывали обоз с предложениями кур, яиц, масла, мясо и прочего, из чего видно, что прохождение через эти местности таких обозов не редкость, ибо жители подготовляют заблаговременно те продукты, которые желают продать. Во время прохождения обоза деревня или село оживляется, превращаясь в праздничный и базарный день
Приближаясь к Саратову, мы часто проезжали через немецкие колонии, где так же наш обоз приобретал себе провизию. Замечательно, что колонисты очень любят грецкие орехи, так что за один орех охотно дают одно куриное яйцо. Добрая Анна Даниловна, зная эту любовь колонистов к грецким орехам, при проводах снабдила меня целым мешком в 10 фунтов с этими орехами.
Меня очень занимал этот обмен: мальчик и девочка бегут за обозом, держа в руках по яичку, и мимикой стараются объяснить, чего им нужно. Многие увлекались нас провожать далеко за околицу, так что мне делалось жаль их, и я давал им по два ореха за одно яйцо, чем их очень утешал и радовал.
На вечернем привале с каким удовольствием я объедался яичницей и любовался оживленной картиной нашего лагеря, расположенного близ речки, в которой отражались огни пылающих костров. Да, путешествие это оставило во мне самое приятное воспоминание, это был ежедневный волшебный…плезир. Вот где полюбил я природу и ощущал все прелести ее! Незаметно прошли эти 22 дня нашего приятного путешествия, как мы приехали в Саратов, расположились так же в поле близ города.
Осип Иванович взял меня, и мы пошли отыскивать сестру Елизавету, которая жила Саратове с мужем и двумя сестрами. Осип Иванович, должно быть, знал их адрес, потому что скоро мы нашли их на окраине города. Приезд наш обрадовал их, первым делом сестра также признала нужным вымыть меня в корыте, после чего напоила чаем и дала нам закусить, затем мы отправились в поле к своему обозу, где все пробыли до самого вечера в приятной беседе за самоваром.
В это время обоз наш перегружался на русские телеги, так как татары везли нас только до Саратова и должны были ехать обратно, а из Саратова уже русские извозчики должны были доставить нас прямо в Нижний. Простившись с сестрами и Иваном Леонтьевичем (мужем Елизаветы - Г.Г.), на другой день утром мы отправились из Саратова.
Но эта вторая половина нашего путешествия для меня была менее приятна тем, что русские извозчики в поле не останавливались для корма лошадей, а делали это в деревне, что для меня было большим стеснением, так как по деревням нам не было удобства варить для себя кушанье. По необходимости [мы] должны были продовольствоваться деревенским кушаньем, щи да каша, с приправой [из] мух и тараканов, так что я в первые дни порядком голодал, а затем продовольствовался круто вареными яйцами и молоком, иногда с ягодами.
Уж не было того приволья, что было в чистом поле! В избе мухи да тараканы, на дворе - навоз, свинья да бараны и грязные, сопливые мальчишки. Я всегда старался избегать их, где было возможно - уходил в поле, пока кормят лошадей, но и это не всегда мне удавалось, так как деревенские мальчишки толпами отправлялись за мной, брали в обе руки полы своих кафтанов, приставляя их к своим ушам, с шумом кривлялись передо мной, делая разные гримасы, что для меня казалось странным: я их не трогал и очень боялся. Должно быть, я им казался интересным субъектом, что мной они потешались.
Словом, [путешествие] от Саратова через Пензу до Нижнего не оставило во мне приятного воспоминания. На двадцать первый день, подъезжая к Нижнему, я был очень доволен, что здесь будет для меня продолжительная станция. Здесь я должен быть передан зятю моему Ивану Ивановичу Макке. Но его в Нижнем еще не было. Из Петербурга он всегда отправлялся со своим товаром по водному пути до самого Нижнего, куда приплывал в конце августа и когда, узнав о его приезде, Осип Иванович представил меня ему, он посмотрел на меня, видимо, я ему не понравился, он сказал Айвозову сдать меня судовладельцу Ситникову, который всегда сплавлял товар Макке из Нижнего до Симбирска.
Так, пробыв на ярмарке три недели, я распростился с почтенным Осипом Ивановичем Айвозовым, который сдал меня Ситникову, и я в начале сентября поплыл с товаром Макке на расшиве в Симбирск. Продовольствовать меня поручено было судовладельцу, а так как он столовался вместе с бурлаками, то и я должен был питаться из одной чаши, вокруг которой все садились и черпали деревянными ложками жижицу, которая мне крайне не понравилась, а на дне чаши всегда была нарезана мелкими кусочками говядина. Я не знал правил, и с первого раза зачерпнул ложкой кусочек говядины. Рядом сидевший бурлак стукнул меня ложкой по лбу и объяснил мне, что я тогда только могу брать говядину, когда кашевар постучит ложкой по чаше. Тогда все имеют право брать говядину, поэтому прежде нужно выхлебать жижцу. [Так] как я по природе брезгливый, трудненько было мне такое продовольствие, да что же делать, когда есть хочется, так даже со вкусом ешь.
Так как путешествие на расшиве для меня было ново и очень меня занимало, я увлекался постоянно изменявшимся роскошными картинами природы, так что двухнедельное плаванье незаметно пролетело, как мы уже были в дорогом сердцу Симбирске. С большим нетерпением я стремился скорей видеть сестру свою Екатерину Никитину, которую я вовсе не знал, ибо когда увезла ее из Астрахани Мария Андреевна Сабонжогло в Москву, я был ребенком и вовсе не помню этого события, почему просил Ситникова скорей отвести меня к ней.
Прибыв на место жительства моей сестры и мужа ее И.И. Макке 1837 года 17 сентября [в] 8 часов утра, взойдя в зал, я застал Макке стоящим перед зеркалом, завязывающим себе галстук. Он увидал меня в зеркало, не обертываясь ко мне, позвал свою жену. Она была в соседней комнате, скоро на зов его вышла и неожиданно увидела какого-то невзрачного мальчишку, в котором подозревала своего брата, но с большой неуверенностью. Я в смущении боялся смело подойти к ней, но все­таки подошел поздороваться, тут она догадалась, что это Егорушка, ее родной брат, которого она настойчиво упросила своего мужа вызвать из Астрахани.
Серьезный вид моего зятя сразу поставил мое почтительное к нему отношение. Он никогда со мной ничего не говорил; за большую милость я считал для себя, если он удостаивал меня благосклонным взглядом. В присутствии его я не мог позволить себе сидеть перед ним.
Сестра моя так же была к нему почтительна. Она считала его скорей своим отцом, а не мужем, поэтому она не могла настаивать на том, чтобы дать мне какое­либо образование, а прямо прикомандировали меня в подвал под наблюдение приказчика, полуграмотного Мирона, где я исполнял всю черную работу, словом, что заставят, как обыкновенно исполняют мальчики при торговых заведениях, причем получают толчки и подзатыльники.
Помещался я в молодцовской комнате, где обитал и "профессор" мой Мирон, будучи тогда еще холостым человеком. Продовольствовался я в кухне с молодцами - кучером и дворником, от которых воспринять чего-либо полезного нельзя. Сестра сама принималась выучить меня грамоте, о чем просила своего мужа - разрешить мне приходить к ней на один час для урока. Учение это продолжалось не более двух месяце, и только я затвердил буквы и склады, как был отвлечен подвальной работой. Торговля шла порядочная, требовалась успешная разливка и укладка вин, а приспособленных людей не было, так я на ходу между дел с помощью Мирона выучился кое­как по складам читать - вот и все мое образование.
Развиться в среде такого общества натурально я не мог, а между тем, как­то сроднился и привык к нему, так что одичал. Когда сестра Елизавета в 1840 году приехала в Симбирск погостить, сестры меня приглашали, чтобы я обедал с ними вместе. Меня это так стесняло, что, по возможности, я уклонялся от этой чести, и как­то прятался от них.
Раз как­то случайно, не замечая моего присутствия за дверью, они беседовали между собой о том, как мы все остались после смерти родителей без куска хлеба и сколько выстрадали, и, между прочим, выразили сердечное сожаление, что между ними четырьмя сестрами один только брат и тот дурак.
Такой отзыв произвел на меня глубокое впечатление. Я понял в этом их глубокую скорбь обо мне, и что они не в силах помочь мне. До этой минуты я никогда не думал о себе и не наблюдал за собой. Тут я как бы очнулся, и стал следить сам за собой и убеждаться, что да, действительно, я дурак, нужно собой заняться, но без опытного руководителя мне было очень трудно.
Все-таки случайно выслушанный обо мне отзыв сестер моих принес мне неоценимую пользу на всю мою жизнь. Я до сих пор с чувством сердечной благодарности вспоминаю эту минуту, которой я обязан моим порядочным существованием в пройденной мной превратной жизни.
В момент горевания обо мне моих сестер мне было 14 лет, когда я задался мыслью о самообразовании. Грамоту я знал настолько, что только мог кое­как прочесть по складам. Чтобы не забыть, я прочитывал свою азбуку, но дальше этого не шел. Я любил очень картины, которые были в азбуке. С них начал я срисовывать карандашом. Сначала выходило что­то вроде карикатур, но все­таки это меня занимало. А тут как раз зятю моему Макке пришла мысль нарисовать декорационную картину на стене каретника, который стоял против аллеи небольшого садика против дома.
Пригласил он живописца, который посоветовал ему нарисовать на этой стене в перспективе колоннаду. Когда живописец рисовал ее, я так заинтересовался этой работой, что не отходил от него. Впервые я увидал палитру с красками и все принадлежности для рисования масляными красками и кистями, что воспылал приобрести краски и все принадлежности для рисования масляными красками. Таким образом, начал я развивать свое художественное искусство без всякой посторонней помощи.
Рисовал я с картин и с натуры, моим произведениями любовались, а главное удивлялись, что я самоучка. Это много льстило мое самолюбие и заставляло с большей охотой предаваться этому искусству. К сожалению, в большой пожар Симбирска в 1864 году большая часть картин моей работы сгорели.
Художественные занятия мои производились больше в подвале, на помосте, устроенном на винных бочках. Такое приспособление указывалось устройством подвального окна вверху, чтобы сидеть за работой ближе к свету. Время на это рисование употреблялось только тогда, когда был час свободный от подвальных работ.
Страсть моя к живописи, о чем я день и ночь бредил, продолжалась до 1847 года. В развитии этой страсти немало способствовали двое друзей моих, итальянцы Вейс и Романи, которые ежегодно приезжали месяца на два в Симбирск со своим магазином. Они снабжали меня всеми принадлежностями для живописи. Приезд их всегда составлял для меня радостную эпоху. К тому же они обладали приятными голосами, а я страстно любил пение и с тех пор сам начал петь.
В это время мне было уже 20 лет, но умственное развитие было в упорном застое, хотя я следил за собой, прислушивался: какие пороки порицали - я старался запомнить и не делать этого, а что восхваляли - строго придерживался ко всему хорошему.
Но что я мог слышать полезного в этом обществе, в котором я находился? Одни только глумленья и пошлые остроты, которые почти ежедневно изливались над стариком Пунези. Как итальянец он был большой бонапартист, почему над ним всегда трунили, как Наполеона вывезли из Москвы в нечистой бочке и тому подобные остроты слышишь каждый день.
Единственный человек, который мне казался приятным разговором - это надзиратель классической гимназии некто Иван Александрович Безногов. Я любил слушать его рассказы и удивлялся, откуда он все это знает! Однажды я обратился к нему за советом, какую бы мне купить книгу? Он спросил меня, чего именно я желаю извлечь из этой книги? Я ответил, что вот я очень плохо говорю, а мне желательно говорить так же хорошо, как Вы! Он был тронут моим желанием, поцеловал меня и сказал: "Милый друг мой! Для того, чтобы говорить хорошо, надо прочитать несколько возов книг!"
Такое сердечное участие его ко мне произвело во мне глубокую благодарность, и совет его впечатлелся на всю мою жизнь. Я дал себе слово исполнять его совет. И вот первое что я прочел - это был исторический роман из крестовых походов под названием "Малек Адель и Матильда". А почему выбор мой пал на эти книги, так это потому, что я видел - когда читала их сестра моя Екатерина, то она плакала, что меня и заинтересовало.
Это было вначале 1846 года. В это время мне было 20 лет, а читать я не умел, но я дал себе слово прочесть их, а если не исполню этого, то я буду анафема проклят. Такая страшная клятва поневоле заставила меня исполнить данное себе слово. Приступив к чтению исторического романа, первую часть книги я читал около двух месяцев по складам, решительно ничего не понимая, что читаю. Скука смертная, одолевает сон. Чтобы пробуждать себя, я имел возле себя жимолостную трость, которой бичевал себя довольно чувствительно, чтобы пробудить себя. После этой операции снова читаю, не заботясь о том, чтобы понимать что­нибудь, а лишь бы продолжать процесс чтения из страха быть проклятым.
С такой пыткой мне пришлось побороть себя и кончить первую часть. Вторую часть я уже читал свободнее, даже стала вязаться мысль, а третья книга начала интересовать меня и к концу, где приходилось плакать, я жалел, что скоро кончу. Таким образом, неимоверно тяжелый процесс чтения этих книг сделал мне громадную пользу, я выучился читать, что меня несказанно радовало и воскресило надежду прочитать несколько возов книг, как мне советовал неизменно добрый человек Иван Александрович Безногов.
Прочтенный мной исторический роман направил меня вообще на чтение исторических книг. По мере знакомства с историческими личностями, я приобретал их портреты, чтобы более укрепить их в своей памяти и эпоху их жизни. Еще не умея читать, я много слыхал рассказов о Петре Великом, Екатерине II, Фридрихе Великом, Суворове, Кутузове, в особенности, о Наполеоне I, почему преимущественно с знакомых имен я начал читать историю Наполеона и затем выше поименованные, и усиленно продолжал чтение до 1848 года, но все­таки прочитал не более одного воза, и это потому, что я еще отвлекался к архитектурным постройкам.
(Продолжение следует)



 

 


Подготовила Галина Галыгина

Главная

Наверх

Содержание выпуска

 Web_мастер  
Дизайн - группа "ВебМонтаж".
© 2000, Самарская Лука.