Логотип
Подписной индекс:
83218
Логотип
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРА
ИСКУССТВО
Выпуски
Рубрики
О журнале
Редакция
Ссылки

  Рег. номер:
  C1571 от 18
  декабря 1996г.

  Адрес: 443056,
  Россия,
  г.Самара,
  ул.Скляренко,
  д.17-9

  Телефоны:
(846) 335-59-56
(846) 959-69-14


Аннаев Егор

ПРОДОЛЖЕНИЕ. Начало в № 15

Егор Аннаев1847 года 17 июня проводил я своего зятя в Петербург. В отсутствие его я выстроил изящную оранжерею. Ко дню его приезда 12 августа она была готова, сделан сюрприз! Цель моей самовольной постройки была та, чтобы на следующий год он взял меня с собой в Петербург, чего я добивался, и думал, [что] он побоится больше оставлять меня, чтоб я ещё чего не выстроил.

Но оказалось, постройка ему понравилась, так как он любил слушать похвалы его изящной оранжерее, что льстило его самолюбию. Да и сам он любил цветы, даже по переезде в город всю осень ездил он со своей Катенькой в оранжерею пить чай. Городской дом также был обновлён. Всё было хорошо, всё радовало сердце.

Но не надолго было это счастливое время. Дни радостей были считаны, и неожиданно поразило нас горестное событие - нашего Ангела-покровителя не стало! Екатерина Никитична Волею Божей переселилась в вечность!

26 декабря она была с детьми и гувернанткой в Собрании, а 3 января 1848 года у нас был вечер. Танцевали до четырёх часов, она с трудом сидела, улыбаясь, но улыбка была принужденная. Между тем опять начинались приготовления, чтобы на Крещение 6 января с детьми ехать в Собрание, но ей нездоровилось, дети с гувернанткой и семейством Ражевых поехали без неё.

Я когда запер магазин, пришёл домой, застал её в гостиной, лежащей на диване около стола, я сел на стул возле неё. Горничная доложила, что подан ужин. Она встала, пошла со мной в столовую, села за стол, но ничего не ела. Эта беседа моя с ней была последней. 7 января она ходила по комнатам, зашла в кабинет и больше не вышла из него, с ней сделался обморок. Послали за доктором Мозалевским. Он нашёл её очень слабой, не велел переносить в спальню. Упадок сил с каждым днём усиливался так, что [она] в руках не могла держать ложки. 16 января послали за мной, чтоб я пришёл проститься с нею. Я пришёл, застал батюшку Лесковского, который приобщал её и соборовал, после чего она благословила детей и прощалась со всеми. Просила мужа, чтоб не оставил детей и сирот; умиленно устремив взор свой на распятие, поставленное перед ней по просьбе её. В таком положении она оставалась до последней минуты. Батюшка Лесковский всё время читал отходные молитвы до самой её кончины 17 января 1848 года 8 часов вечера.

Покойную похоронили у Всех святых рядом с сестрою Анной Никитичной, скончавшейся в 1842 году. После похорон был обед человек до ста, все комнаты были полны, на всех лицах выражалось уныние. Иван Иванович неутешно рыдал, дети тоже горько оплакивали свою мамашу. В ней лишился я друга и покровителя, она извергла меня из рук варваров, она напутствовала меня в религии и доброй нравственности; учила меня к повиновению и уважению старших; внушала мне быть кротким, обходительным и справедливым; её добродетелью я много обязан, потому внезапная кончина её глубоко меня поразила. Долго я не мог успокоиться, моё счастье, казалось, зарыто с ней в могилу.

В отношении моей будущей судьбы я находился в неопределённом положении, я тут видел себя без поддержки, более на скользком пути. Хотя я не в чём не мог себя упрекнуть в отношении к своему зятю, но я его характер плохо понимал. Видел его, что он себя всегда себя как-то строго держал, поэтому намерения его впредь трудно было предвидеть. Но я его любил и готов был всё для него сделать, лишь бы заслужить его к себе внимание.

Ещё далеко не прошло для Ивана Ивановича то горе, и то тяжёлое впечатление [от] кончины дорогой ему супруги, как новое огорчение постигло его.

Во втором часу дня 19 мая 1848 года приехал эстафет из Самары с известием о внезапной кончине самарского приказчика Клементия Фроловича. Как громом поразило Ивана Ивановича такое событие. Посылает он за Мироном и просит его немедленно ехать в Самару. Мирон отвечает, что ещё хочет жить, а так как в Самаре холера, от которой умер Клементий, то на явную смерть он ехать в Самару решительно отказался.

Иван Иванович схватился обеими руками за голову, и в отчаянии ходил по комнате из угла в угол, не зная, что ему делать. Видя его отчаяние, я выступил к нему с предложением, говорю: «Скажите мне, что там нужно сделать? Может я исполню Ваше поручение?» Он поглядел на меня, и как бы несколько ободрился духом: «Ах, в самом деле, Егорушка, поезжай, тебе нужно дать доверенность, там увидишь что нужно».

Он послал сейчас за секретарём магистрата Е[в]графом Фроловичем Жуковым, где сам Макке был тогда бургомистром. Жуков явился, и тут же написал доверенность. Пока он ходил её засвидетельствовать, я в это время готовился в дорогу. Подали тройку на перекладных, ровно в шесть часов как я тронулся в путь. В Вознесенской церкви ударили в большой колокол ко всенощной, так как это было на канун Воскресенья. Звон этот я признал за благословение Божье на первый выезд мой из Симбирска, после одиннадцатилетнего в нём пребывания.

Полученная мной доверенность очень льстила мое самолюбие, когда я прочитал ее, где называют меня «Милостивый Государь»! Я уже мнил себя маршалом Наполеона, тем более я тогда начитался истории Наполеона I и воображением своим нередко применял к своей жизни эпизоды из его истории.

Так, например, в сражении при Монтеро Наполеон назначил маршалу Виктору быть в такой- то час на известной позиции, но у маршала войска были утомлены усиленными переходами, почему он к месту сражения опоздал двумя часами. Наполеон за это выразил ему свое неудовольствие, сказав, что маршалу нужны теперь в поход пуховые перины, и устранил его от командования его корпусом. Виктор глубоко был огорчен этим, и просил императора, чтобы он оставил его в рядах его армии простым солдатом, что он не забыл еще [как)] владеть ружьем. Такая честная преданность маршала императору меня сердечно тронула.

И вот когда скончалась моя сестра Екатерина Никитична, я ожидал, что теперь без сестры своей я тоже буду в опале у своего зятя. И я тогда положил себе: если это действительно случится, тогда буду просить своего зятя оставить меня при себе простым рабочим, так как я не разучился еще работать лопаткой!

Возвращаюсь ко дню 19 мая 1848 года, когда прискакал эстафет с известием о кончине Клементия Фроловича, когда я получил уполномочие ехать в Самару, куда приехал на другой день 20 мая в 12 часов дня.

Похорон не застал, ибо в это время уже возвращались с кладбища. На дворе была большая толпа нищих, которых покормили обедом и помянули покойного Клементия, который служил у Макке 16 лет, хотя был вовсе неграмотный, но был честной, трезвый и справедливый человек. Надо прибавить и добрый, так как после его смерти шесть человек самарских граждан в разное время заявлялись ко мне с деньгами и уплатили мне около четырех тысяч рублей серебром, занятые ими у Клементия без всяких расписок.

Да, было счастливое время, дела велись патриархально, и люди имели больше совести. Но начинался переворот цивилизации.

У Клементия служил 15 месяцев помощником молодой человек 22-х лет Николай Иванович Афанасьев, парень грамотный и толковый. Его-то я наметил сделать ответственным приказчиком. Нужно было завести учетные книги, которых прежде не было, так сказать, образовать администрацию, затем привести все имущество и товар в известность, и сдать Афанасьеву. Работа эта заняла времени восемь дней, а затем 28 мая поехал я в Оренбург, где пробыл три дня, где по случаю праздника Святой Троицы видел парад Оренбургских войск и самого генерал-губернатора Обручева.

В Оренбурге жила с мужем сестра моя Елизавета Никитична. Ее Иван Иванович просил приехать на некоторое время заведывать домашним хозяйством. Она с охотой согласилась, чтобы там повидаться со своей дочкой Анечкой, которая воспитывалась в семействе Макке. Так с ней я выехал из Оренбурга.

Не доезжая двух станций до Самары, слышим, что Самара горит. Известие это возбудило наше беспокойство, и мы поскакали быстрей. Это было 5 июня. Въезжаем в город, видим на громадном пространстве дымящиеся развалины. Подъезжаем к дому Макке – торчат обгорелые дымовые трубы, и нестерпимая жара от догорающего деревянного дома.

Тут меня обступила толпа неизвестных мне людей с объяснением, что они тут работали, спасали имущество, за что требуют вознаграждения. У меня в кожаном дорожном кошельке было более тридцати рублей мелкого серебра, которые все я роздал этой толпе – так я растерялся, боясь, чтобы огонь не проник в подвал, где кроме товаров должен быть сундук с деньгами, более шести тысяч рублей серебром. Я умолял эту толпу, чтобы они достали мне бочку холодной воды. Они разошлись с обещанием, которого не исполнили.

В это время Афанасьев узнал о моем приезде, бежит ко мне. Первое я спросил его:

– Спасены ли деньги?

– Спасены! – задыхаясь, ответил он, и я вздохнул свободно, тем более что я боялся брать их с собой в Оренбург, а оставлял на руках у Афанасьева.

Тут Афанасьев рассказал, как успел он заложить кирпичом окна и рукав, ведущий в подвал, а имущество, что успели, вывезли на берег около Алексея Митрополита. За все это я крепко благодарил Афанасьева, и спросил его, где бы мне с сестрой поместиться? Тут подошел ко мне мой земляк Богдан Артемьевич и просил меня остановиться у него. Я был очень рад его предложению. Он сам сел на козлы, чтобы указать свое место жительство и разместил меня с сестрой очень уютно, к сожалению, ненадолго.

8 июня второй пожар не менее первого почти совсем опустошил Самару, а также не пощадил и квартиру Богдана Артемьевича, где было я с сестрой приютился.

При таком общем несчастье города Самары мне нечего было тут сейчас делать, кроме [как] дать некоторые распоряжения Афанасьеву, и чем описывать Ивану Ивановичу все случившееся, я решил скорей самому ехать, тем более, что у меня накопилось на руках оренбургских и самарских денег более 11 тыс. рублей. Я не знал, куда мне с ними деться, почему ночью с 8 на 9 июня выехал в Симбирск вместе с сестрой.

В те времена не существовало ни банков, ни телеграфов, хотя я кратко письмом сообщил Ивану Ивановичу о пожаре 5 июня, но сам своим приездом опередил свое письмо, так что печальную весть он выслушал лично от меня. Я старался в своем докладе смягчить и уменьшить понесенные потери, чтобы не огорчать Ивана Ивановича: я больше его скорбел душой, что не мог застраховать самарского дела, потому только что тогда не было в Самаре ни одного агента от страховых обществ, нужно было ведаться с Петербургом, процедура тогда была бесконечная.

Досаднее всего, что перед отъездом моим в Оренбург я заказал чертежнику сделать план и опись к моему возвращению из Оренбурга, что и было сделано, только в дело все это не пошло! Пожар опередил мои хлопоты и нанес ущерб невозвратим[ый].

Когда я передавал Ивану Ивановичу привезенные мной ему деньги, рассказал и про самарских граждан, что они люди очень честные, платят свои долги без всяких документов, что ему было приятно слышать, и это несколько развлекло от печального настроения духа.

Три недели я прожил в Симбирске, обсуждали вопрос о постройке дома Ивана Ивановича. Хотелось деревянный, чтобы не затрачивать много капитала, но я настаивал: строить - так каменный, на что в конце он согласился, возложив на меня все это дело и постройку.

3 июля отправился я в Самару, причем сделал маленький круг на Серные воды со знакомым мне итальянцем г-ном Фабро, где встретился со знакомым, тоже итальянцем Брукато, втроем ездили мы на Голубое озеро пить чай. В Самаре пробыл до конца июля, а 1 августа вернулся в Симбирск.

[В] этот год Иван Иванович не ездил в Петербург, товар выписывали от Елисеева, а на Нижегородскую ярмарку он ездил со мной для покупки кавказских вин. По получение товаров в Симбирске и Самаре, в конце сентября я отправился в Оренбург для закрытия торговли, так как при Обручеве торговля там стала падать, да приказчика не было дельного, а земляк Макке г-н Савиа отказался больше служить, женился в Оренбурге на модистке и открыл свой модный магазин.

Во время моего пребывания моего в Оренбурге Франц[а] Игнатьевна обвенчалась 4 ноября с инспектором гимназии Левандовским. Ах, Франца Игнатьевна, что Вы меня не подождали!- писал я ей. Взамен Ф[ранцы] И[гнатьевны]. сестра моя Елизавета Никитична думала взять в гувернантки из Саратова Лизаньку Дицель, но это не состоялось.

Покончив дела в Петербурге 1 ноября, я выехал из Оренбурга вместе с мужем Елизаветы Никитичны Иваном Леонтьевичем Ольденбургом. В Самаре пробыли недолго: хотелось быть 19 ноября в Симбирске, но Волга попрепятствовала.

Приехали 20 числа, так именинного пира сестры Елизаветы не застали, а Иван Иванович очень нас ждал, гостей назвал более 40 человек, танцевали до 5 часов. Исполняя эти именины, он делал это более для детей, чтобы несколько и самому развлечься от удручающего состояния духа, ибо в этом 1848 году он потерял любимую жену, приказчика Клементия, потерпел убытки от самарского пожара и от плохих дел Оренбурга, так что там пришлось закрыть торговлю.

Оставив в стороне все эти скорби, (ему было 49 лет), немало было побудительных причин подумать и о женитьбе. Когда он решился на это, он призвал меня и сказал: «Егорушка, нам без хозяйки в доме быть нельзя, нужно ехать в Москву, только это нужно сделать так, чтобы об этом никто не узнал».

Я как верный исполнитель его воли, не рассуждал, для чего это нужно так или иначе, сказано – стало быть, нужно. Через два дня 25 января 1849 года мы отправились в Москву, а сказали, что в Самару.

Я был очень доволен этой поездкой, ибо страстно желал видеть Москву. Всю дорогу я был в заблуждении: кто из нас едет жениться? Сам ли он или меня хочет женить? Спросить его мне было неловко, стыдно (мне было 23 года). Но по приезде в Москву дело объяснилось, что женится сам, а меня брал прокатиться в Москву, где я погостил неделю у сестры Любы, с которой не виделся 12 лет. Вернулся я один в Симбирск

В строгом секрете приготовлялся встретить молодых. 2 марта в 9 часов утра я получил с нарочным письмо от Ивана Ивановича. Он пишет: «Уведомляю, что мы приехали в Тетюши. Ожидайте нас сегодня в 7 часов вечера, приготовьте хлеб, чтобы дочка Машенька встретила нас. Попросите батюшку Лесковского и Левандовского с женой, приготовьте бутылки две шампанского, в доме окна не закрывайте».

Прочтя это уведомление, я сказал сестре Лизе, что сегодня вечером я пригласил своих друзей - итальянцев, Жеркевича и Левандовских, просил к семи часам, чтобы дети были одеты по - праздничному, велел зажечь люстры и канделябры. Сестра была в недоумении: что за фантазия пришла мне? Заметила мне, как бы не подъехал вдруг Иван Иванович, и может ему это не понравится. Я подтвердил своё распоряжение, успокоил её в том, что если бы он и приехал, так будет даже очень доволен.

Когда всё было готово и гости съехались, я часто смотрел в окна, поджидая приезда молодых, и как увидал, что едут, я вынул спрятанный в комоде хлеб-соль с блюдом, дал его в руки Машеньке, а Анечку с Камочкой поставил с обеих сторон Машеньки ассистентами, и велел, как папа взойдёт в зал вместе с дамой, то чтоб они, поднося хлеб, поздравили их с приездом.

Тут батюшка Лесковский отслужил молебен, и этим объяснилось, что Иван Иванович приехал с молодой женой, все удивились этому сюрпризу! Сестра и радовалась и плакала, но больше всего сердилась на меня, что я ей ничего не сказал, и даже она не знала, что я был с Иваном Ивановичем в Москве, а не в Самаре.

Так неожиданно, как красное солнышко, появилась в доме Ивана Ивановича молодая (31 года) хозяюшка Мария Осиповна, урожденная Вивьен. Она взята из небогатого французского семейства. Отец её художник по живописи, мать родом тоже француженка, детей у них: четыре сына и четыре дочери, сыновья получили все высшее образование, один по штатской службе уже имеет титул Превосходительства, дочери все замужем, получили хорошее домашнее воспитание, все от природы даровитые, только не особенно блестела этим дарованием Мария Осиповна.

Она была характера весёлого, любила музыку и пение, была болтливая хохотушка, спорила, чтоб показать себя умней, чем она есть, но серьёзного знания ни в чём никакого не имела, трещала как пустая барынька, а по дому в хозяйстве совсем не имела понятия. Об образовании и воспитании детей она была своеобразного взгляда: первым долгом она наметила скорей сбыть их с рук долой, чтобы самой быть более свободной.

Сестра Елизавета при Марии Осиповне жила менее трёх месяцев. Я направил её с мужем жить в Москву, куда они из Симбирска выехали 19 мая 1849 года. Маленького Колю трех с половиной лет (он родился 2 декабря 1845 года) они взяли с собой, а Аненнка (родилась в 1838 году) осталась до времени у Ивана Ивановича, при Машеньке, своей двоюродной сестре, ей было в то время одиннадцать с половиной лет.

Проводив сестру, я отправился в Самару, куда приехал 15 июня и начал постройку нового каменного дома. В этот 1849 год Иван Иванович ездил один в Петербург, и вернулся в Симбирск 27 августа, а я из Самары в Симбирск вернулся в половине декабря.

Встреча нового 1850 года ознаменовалась дарованием Иван Ивановичу дочери Маргариты, которая родилась в самый момент встречи Нового года 1 января в 12 часов ночи. Совпадению этому немало все дивились, и пророчили счастливую будущность этому ребёнку, которого я был крёстным отцом.

После этих праздников 16 января я выехал из Симбирска в Москву, где пробыл с 22 января по 5 февраля, и с 8 по 18 февраля в Петербурге. Вернулся в Симбирск через Казань 1 марта.

Симбирский помещик Кротков просил Ивана Ивановича позволить в его саду 7 мая сделать бал для губернатора Черкасского, что было разрешено с удовольствием.

Как раз в этот день погода была великолепная: тихо, тепло, весь сад был роскошно [иллюминирован], музыка играла между оранжереей и фонтаном, танцевали на обеих террасах оранжереи, ужин был близ пруда в Клиновой рощице, вообще эффект был блестящий, пировали до свету. Фантастические картины этого вечера впечатлились в моей памяти, мне грустно было расставаться с садом, но надо было ехать в Самару отстраивать дом.

С грустью оставил я Симбирск. Плывя на косовой лодке мимо сада, я в подзорную трубу узрел Ивана Ивановича и Марию Осиповну, машущих мне белыми платками. С грустью откланялся им.

12 мая прибыл я в Самару и принялся за работу. Человек до пятидесяти разного рода рабочих копошились ежедневно, верхний этаж почти до половины был уже оштукатурен, как вдруг пришлось описывать в Симбирск ужасную катастрофу

«Милый братец, Иван Иванович! Через два года и восемь дней подверглись мы опять той же участи, как и в 1848 году 5 июня. А ныне, 13 июня 1850 года в 12 часов дня ветер был порядочный, как вдруг ударили тревогу, раздался ужасный крик: пожар! Я взошел на дом, посмотрел с крыши. Первоначально пожар оказался дальше Преображенской церкви, горел амбар. Я распорядился заложить кирпичом окошки, и велел таскать кое-что из каретника в подвал.

Только приступили к мерам осторожности, как пожар уже приближался к питейной конторе. В это время поднялась еще ужаснейшая буря, которая в одно мгновение обхватила своим пожирающим пламенем всю: Удельную контору Колпакова, холодное строение, дом Даненберга. Так атаковало со всех сторон наш дом.

Тут я решился остаться под сводами, для того, чтобы заливать, где окажется, огонь, но меня не допустили и увлекли за собой, где я подвергался было добыче пламени, но Провидение еще спасло меня. Задыхаясь дымом, кругом пламя, одурелый, в беспамятстве бежал я вместе с народом к реке Самаре, но вихрь с пламенем мчался туда же, и много несчастных жертв задохнулись в пламени. Ужасная картина бедствия была передо мной, я никогда не видал такого ужасного зрелища разрушения. Народ спасал свое имущество на валу и у берега Самарки, но когда буря обернулась туда, тогда, покидая на жертву все, спасали себя, кидаясь в воду, и тонули.

Коноводные машины и баржи на воде горели. На одной из них, вероятно, был порох, взрыв которого произвел оглушительный удар, что земля как бы затряслась, а баржу швырнуло в другой берег. Тут уж полагали, что пришел конец света, кричали: бросайте все и молитесь за грехи наши!. И так спасая жизнь свою, я смешался в толпе народа, бежал с ним по берегу версты три и вышел у кирпичных сараев. Там я раздышался, и обошел кругом город так, чтобы буря мне не била в лицо.

Долго с трепетным сердцем ждал я у Волги пока можно будет пройти мимо пылающего города к своему дому, и, пришедши, с умилением я помолился Богу, когда увидел, что все под сводами спаслось, как бы ничего не было! Уже часов в 7 вечера я велел принести себе хлеба, чтобы подкрепить свои силы, с искренним чувством благодарил Бога, что мне остался этот хлеб, когда у всех все сгорело, остались только в том, в чем вышли, без куска хлеба, который теперь негде купить.

К вечеру буря утихла, и погода сделалась совершенно хорошей. Волга сделалась как зеркало, закатывающееся багровое солнце ярко отражалось в Волге. На небе видна была радуга, накрапывал мелкий дождь. Я, предохраняя себя от могущей быть еще опасности, пошел с Николаем на вал, на то место, где я подвергался большой опасности.

Тут мы смотрели ужасное зрелище, которое меня ужаснуло! Кругом лежат сгоревшие люди, лошади, собаки, кошки, множество кур, обгорелое имущество! Повсюду огненное море, нигде не видно конца, везде догорающие развалины. Отчаянье народа, плачевный крик, рев коров, которые пришли из стада – ужас, да и только! За рекой Самаркой тоже все сгорело, неисчислимые потери народа ужасны!

Но нам еще можно благодарить Бога: потеря наша, кажется, не превысит 15 тыс. ассигнациями. Сгорели в доме стропила, крыша, балки с подшивкой и переборками. Жаль, на валу был подготовленный лес и половые доски тысячи на полторы ассигнациями – сгорели.

Железо все хорошо, но будет мало, если в Симбирске есть - то купите 50 пудов. Я полагаю, что средства наши еще не истощены, и дом надо отделать к зиме, ибо квартиры будут дороги, потому что жить негде, а строиться вряд ли будут, потому что народ весь разорился и не на что покупать материалов, поэтому я полагаю, что лес будет дешев.

Так не теряйте присутствия духа, осторожней передайте это горе Марии Осиповне, дабы не испугать ее вдруг. Делать нечего, дело Божье. Он награждает, Он и уничтожает. Будем молиться, и просить Его щедрой милости, да укрепит Он бодрость духа и здоровье наше на многие лета! Прощайте. Остаюсь жив и здоров, чего от души желаю Вам.

Брат Ваш Е. Аннаев.

Не знаю, как переслать сие печальное письмо: почта уничтожена, почтмейстер опалился и повредил себе глаза. Никого теперь не вижу, и с кем переслать письмо не знаю, но печатаю, чтобы было готово. 14 июня 1850 года, несчастная Самара».

Продолжение следует

 


Подготовила Галина Галыгина

 

Главная

Наверх

Содержание выпуска

 Web_мастер  
Дизайн - группа "ВебМонтаж".
© 2000-2009, Самарская Лука.