Логотип
Подписной индекс:
83218
Логотип
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРА
ИСКУССТВО
Выпуски
Рубрики
О журнале
Редакция
Ссылки

  Рег. номер:
  C1571 от 18
  декабря 1996г.

  Адрес: 443056,
  Россия,
  г.Самара,
  ул.Скляренко,
  д.17-9

  Телефоны:
(846) 335-59-56
(846) 959-69-14

  Карта Колымских лагерей и лагерных управлений

Колымский край

«Шапиро Виктор Михайлович». Я искал упоминание о моём отце в «Книге памяти жертв политических репрессий».

Мои родители были арестованы дважды: в первый раз в 1927 году, отец за участие в демонстрации в поддержку Троцкого, мать за перепечатку документа неортодоксального содержания, она работала секретарём-машинисткой. По приговору Особого Совещания при НКВД они были приговорены к ссылке на Урал, приговор был вынесен 11 февраля 1929 года. В приговоре маме указан год её рождения 1907г. (она родилась в 1909 году).Их сослали в Шадринск. Приговор был отменён 30 августа 1929 года. Родители вернулись в Москву, отец продолжил учёбу во 2-м Медицинском институте, мама работала секретарём Наркома Финансов СССР Манцева. 17 ноября 1929 года родился я.

Второй раз родители были арестованы в 1948 году: отец 23 февраля, мама 8 марта. Никаких преступлений за ними не числилось, поэтому на Лубянке было поднято «Дело» 1927 года, и решением Особого Совещания при МГБ СССР они были сосланы сроком на 5 лет на Колыму. Отец был реабилитирован в 1956 году, мама в 1957. В 1958 году отец и я вернулись в Москву, мама прожила на Севере ещё год - зарабатывала пенсию.

Реабилитация по первому приговору состоялась в 1990 году, спустя несколько лет после их смерти.

В книге «Памяти» перечислены краткие данные людей попавших под колесницу сталинского правосудия: фамилия, имя, отчество, год рождения, место работы, состав преступления, приговор, дата реабилитации. Мороз продирает по коже при чтении этих строк.

 

Магаданская область

До 1953 г. Колыма была закрытой территорией Советского Союза, куда можно было попасть либо по специальному пропуску, выдаваемому милицией, либо по приговору суда или решению Особого совещания при министре госбезопасности. На этой территории не было советской власти, вполне официально она была установлена в 1953 г. после смерти Сталина.

Безраздельным хозяином этой огромной территории, равной по размерам нескольким европейским государствам, было Министерство внутренних дел и ГУЛаг, образовавшие Государственный трест Дальстрой и Управление северо-восточных исправительно-трудовых лагерей – УСВИТЛ, находившиеся в Магадане.

Начальник Дальстроя являлся заместителем министра внутренних дел СССР. За всю историю Дальстроя на этой должности сменились четыре человека: Берзин, бывший командир латышских стрелков, Павлов, прославившийся неслыханной жестокостью и покончивший жизнь самоубийством после XX съезда партии, генерал-лейтенант Никишов и Митраков, при котором Дальстрой был расформирован.

История освоения Колымы начинается с 1932 г., когда в бухте Нагаева высадилась экспедиция первооткрывателя Колымы Валентина Александровича Цареградского и Сергея Дмитриевича Раковского – последнего я хорошо знал лично по работе в Нексикане, где он был начальником Берелёхского геолого-разведочного управления. Первые изыскания геологов показали, что в недрах Колымы таится вся таблица Менделеева – и в первую очередь золото, которого было много и которое было необходимо стране.

На Колыму был направлен поток заключённых, недостатка в которых в Советском Союзе не было во все периоды его истории. Перед новым структурным образованием были поставлены две задачи: первая – стать валютным цехом страны, вторая – стать местом заключения и уничтожения неугодных власти. В аббревиатуре УСВИТЛ слово «исправительные» по праву могло бы быть заменено словом «истребительные», ибо заключённые содержались в нечеловеческих условиях, при нечеловеческом режиме.

Старожилы Колымы рассказывали, что заключённых привозили в тайгу, где они сами строили зону для себя и жильё для охраны, после чего начиналась их эксплуатация, невиданная даже в условиях рабовладельческого общества. Скудное питание, нормы выработки, превышающие человеческие возможности, ужасающий колымский климат, жестокость режима, цинга, которой болело подавляющее большинство заключённых, быстро делали своё дело. На смену им один за другим колымский флот – приспособленные для перевозки в трюмах зэков пароходы «Феликс Дзержинский» и «Джурма» – в период навигации привозили десятки тысяч людей.

Берзин был расстрелян вместе со своими заместителями – Запорожцем и Медведем, отправленными на Колыму из Ленинграда после убийства Кирова. Его преемник Павлов, начальником НКВД Дальстроя при котором был полковник Гаранин, прославившийся тем, что расстреливал целыми лагерями, а оставшимся в живых добавлял сроки заключения – их называли гаранинскими, – в своей предсмертной записке писал, что он сам себе вынес приговор и сам привёл его в исполнение.

С приходом генерала Никишова режим слегка либерализовался: стране нужно было золото. За помощь по ленд-лизу во время войны Советский Союз расплачивался кровью своих солдат на полях сражений и колымским золотом. Каждую осень в Магадан приходил крейсер из Сан-Франциско, увозя в Америку добытое золото.

Рассказывают, что Колыму посетил вице-президент США Уоллес. Конечно, потёмкинская деревня была воспроизведена колымским начальством по всем правилам этого жанра. Уоллесу показали суточный съём промприбора – вскрыли колоду, предварительно подсыпав в неё золото из двух соседних, – и вице-президент не смог сдержать своих чувств: запустил руки в золотой песок и перебирал его пальцами. Зрелище действительно впечатляющее. Я однажды видел суточный съём драги. Помещался он в большой кастрюле, мне предложили поднять кастрюлю, и я, в то время молодой и физически сильный человек, не смог оторвать её от стола.

О Колыме написано много. И все же думается, что поделиться своими воспоминаниями – мой долг.

После окончания Сталинабадского медицинского института в 1954 году я, не без труда, получил направление на работу в Магаданскую область, где находились в ссылке мои родители. Министерство здравоохранения Таджикистана всячески противилось это му, и лишь после вмешательства секретариата Маленкова, куда я обратился с письмом с просьбой разрешить мне воссоединиться с родителями, которые были арестованы МГБ в 1948 г. и отправлены в ссылку, мне выдали диплом и направление в распоряжение Магаданского облздравотдела.

Я начал работать в Нижнем Сеймчане, центре оловодобывающей отрасли Колымы, заведующим хирургическим отделением районной больницы. Начало моей работы совпало с периодом начала распада системы Дальстроя, закрывались лагеря, и на волю хлынул поток обездоленных людей, почти поголовно больных. В социальном отношении они не были защищены, пребывание в лагере не засчитывалось в трудовой стаж. До реабилитации оставались долгие годы, массовая реабилитация началась лишь в 1957 г., а для некоторых она не наступила и по сей день.

В апреле 1955 года я получил вызов в магаданскую областную больницу на усовершенствование и аттестацию. Год самостоятельной работы в должности заведующего хирургическим отделением районной больницы дал мне многое, я приобрёл опыт и чувство уверенности в своих силах.Вместе с тем я не мог не понимать ограниченность своих оперативных возможностей и диагностического мышления - несколько досадных проколов в диагностике сложных и запутанных случаев подтверждали это. Цена этих ошибок была велика - человеческая жизнь, помочь мне могла только учёба, и я с радостью согласился с предложением Облздравотдела.

Направили на учёбу нас двоих - меня и операционного медбрата Андрея Гейера - спецпоселенца из немцев Поволжья, отсидевшего в лагере и выпущенного в 1953 году. Медицинского образования он не имел, работу медбрата освоил в лагерной больнице, для продолжения работы по специальности требовалась справка об образовании, которую он мог получить после специализации в областной больнице.

Случилась оказия. В Магаданскую психбольницу, которая располагалась в 30 километрах от города в живописной долине, нужно было отправить больного. Райздрав разрешил для этой цели выделить санитарную машину. В кузове её стояла буржуйка, которая отапливалась углём, без этого на трассу машины не выпускали, с колымскими морозами шутки были плохи. Мой будущий Учитель, Яков Соломонович Меерзон три года спустя возвращался на такой же машине из Магадана в Нексикан и попал в пургу. Трассу замело, и они неделю простояли, дожидаясь пока пурга закончится и дорожная служба с помощью снегоочистительных машин и бульдозеров расчистит трассу. Спасла всех находившихся в машине печка и запас продуктов - в противном случае все бы они погибли.

Мы выехали ранним утром и за аэродромом свернули на зимник, проложенный по льду Колымы. Колыма - река могучая и мрачная, у Сеймчана скалистый берег, берега покрыты стлаником, опускающим свои ветви перед первым снегопадом. Невзирая на сильное течение в некоторых местах река промерзает до дна. Зимник пробивается после того, как река станет, на лёд выходят бульдозеры и машины, отбрасывающие снег на несколько метров от образующейся дороги. На расстоянии 50 метров друг от друга ставятся вехи - стволы стланика - в пургу они являются единственными указателями того, что вы движетесь в правильном направлении. В Среднекане мы позавтракали в местной столовой и поехали дальше. У Оротукана - большого посёлка, в котором была транзитная зона, где на ночь останавливались следующие из Магадана и в Магадан автопоезда, были ремонтный завод и обязательная лагерная зона, - мы свернули на Колымскую трассу протяжённостью полторы тысячи километров от Магадана до Хатанги. Построена в тридцатые годы, когда никакой механизации дорожных работ не было и в помине, кроме кайла, лопаты и тачек. Лежит эта трасса на костях сотен тысяч людей, имя им – Ты, Господи, веси! – ибо никто не знает, сколько их полегло в вечную мерзлоту.

Колымская трасса - становой хребет Колымы, без неё освоение края было бы невозможным. Содержалась она в образцовом порядке, через каждые 25 километров стояли дорожные командировки, оснащенные мощной техникой. Если на зимнике мы редко встречали машины, то на трассе движение было напряжённым - из Магадана один за одним шли автопоезда с различными грузами - мощные «Татры» с прицепами, позволявшие поддерживать жизнь в многочисленных приисках, посёлках и лагерях..Мы проезжали посёлки с причудливыми названиями –Палатка, Атка, проехали поворот на курорт Талая, где несколько лет пробыли на спецпоселении мои отец и мать. Сдав больного в психбольницу, мы поздней ночью вернулись в Магадан.
В облздравотделе нас разместили в кабинете Денисова, заведующего этим учреждением. Утром, придя на работу, он обнаружил спящими на диване меня и Андрея. Встреча была тёплой –нас связывала пережитая нами в декабре 1954 года трагедия - операция у первого заместителя председателя облисполкома Ферапонтова, которого оперировал Денисов, при моей ассистенции. Больной, перенесший в прошлом несколько хирургических вмешательств в Кремлёвской больнице по поводу кишечной непроходимости, погиб через несколько часов после операции.

У Денисова были неприятности в связи с этим, и он рассказал мне о них.

Областная больница располагалась в самой высокой части города, на сопке, сейчас рядом с ней стоит телевизионная антенна, вещающая на область.

В этой больнице в течение полутора лет мой отец заведовал терапевтическим отделением, оставил о себе добрую память, что обеспечило мне тёплый приём. Я познакомился с Главным хирургом области Валентином Алексеевичем Обиходовым, талантливым хирургом, учеником Рукосуева, Ниной Евгеньевной Любавиной; известной всей Колыме «мамой чёрной» - Ниной Савоевой - о ней писал Шаламов; с молодыми врачами Лёней Мозжухиным, Валерием Русских и Антоном Петкуном, рентгенологом Германом Щукиным.

Я быстро включился в работу, и уже вскоре меня начали ставить дежурным хирургом. Дежурная бригада состояла из хирурга и операционной сестры, которая одновременно ассистировала на операции. Это создавало определённые неудобства, но выхода другого не было. В сложных случаях можно было вызвать по телефону из дома кого-нибудь из старших.

Магаданская больница напомнила мне военные годы - поток больных был сравним с тем, что я видел в 1944 году на фронте, будучи воспитанником Хирургического полевого передвижного госпиталя. Больница обслуживала город и область. Начал я с аппендэктомий, с которыми у меня проблем не было. Постепенно сложность увеличивалась: прободные язвы, ущемлённые грыжи, ножевые и огнестрельные ранения, костные травмы, –со всем этим я справлялся, с каждым днём уверенность в своих силах возрастала. Утром я ассистировал на плановых операциях, а после их окончания переходил в дежурную службу. Завоевывая своё место под хирургическим солнцем, дежурил по двое суток подряд. Я был молод, увлечен работой и мне вполне хватало двух-трёх часов сна. За три месяца работы в Магаданской больнице я сделал около сотни операций. Отношение ко мне было самое благожелательное, городские врачи, уставшие от бешенного темпа работы, охотно уступали место в операционной, а мне ничего другого и не нужно было.

Ко мне на приём в поликлинику, который я проводил каждый день, приходили десятки освободившихся из лагеря людей с последствиями цинги, отморожениями, огромными грыжами, букетом хронических заболеваний, молящие о помощи. Что мог сделать я, молодой, только окончивший институт врач? Лишь положить в отделение, подкормить, подлечить, кое-кого прооперировать.

Я много разговаривал с этими людьми и передо мной открылась вереница трагедий. Порой отказывался верить услышанному, однако всё увиденное мной подтверждало их правоту. По долгу службы приходилось бывать в лагерях, оперировать в одном из самых страшных каторжных лагерей – в Берлаге на Эльгене, где заключённые ходили с номерами, как в Дахау или Освенциме.

В городе я бывал редко. Магадан довольно мрачный город. Осью его являлась в то время центральная улица Ленина, продолжение Центральной трассы, заканчивалась она в бухте Нагаево у причалов порта. Пару раз мне пришлось видеть, как мимо больницы, в сопровождении конвоя тянется колонна вновь прибывших с тюремными пароходами «Феликсом Дзержинским», «Джурмой» заключённых в транзитный магаданский лагерь, расположенный по левую сторону Колымской трассы. Удручающее зрелище!

На улице Ленина стояли каменные дома, в которых жило обкомовское, областное, дальстроевское и лагерное начальство, несколько перпендикулярных улиц влево от неё были отданы областным учреждениям, театру, кинотеатру, библиотеке, школе.

Всё, что выходило за пределы центра, застроено деревянными одноэтажными бараками. Неподалёку от начала трассы был «Дом Васькова» - областное управление КГБ, тюрьма.

Уголовная братия считала Магадан своей столицей, и бытовой травматизм там носил ужасающие размеры. Выяснение отношений происходило на уровне ножа и пистолета, т.о. хирургам без работы сидеть не приходилось. Ситуация осложнялась тем, что по окончании полевого сезона все вольнонаёмные рабочие увольнялись и в 24 часа выселялись из посёлков, милиция за этим следила очень строго. Они пробирались в Магадан и на зиму оседали там. Все заработанные тяжёлым трудом деньги пропивались и весной «бичи» приезжали в горные и геологоразведочные управления наниматься на работу и, весь полевой сезон проводили на просторах Колымы и Чукотки. Осенью всё повторялось сначала.

Мне пришлось побывать в полевых партиях летом и зимой - в стационарных. Условия труда и быта там были нечеловеческие - промывка песков при 50 градусном морозе. Под металлическим столом, на котором находился лоток с породой из расположенного рядом шурфа, разжигался костёр, в лоток засыпался снег, он плавился, вода закипала и порода, состоявшая из вечной мерзлоты с вкраплениями в неё золота, промывалась рабочим, стоявшим рядом со столом. Попробуйте это сделать при 50 градусном морозе. И общеколымская проблема - канализация - попробуйте посидеть со спущенными штанами при означенном морозе - мало не покажется.

Через два месяца мне пришлось срочно вылететь в Северо-Эвенск, там при взлёте разбился АН-2, принадлежавший геофизикам, искавшим уран. К счастью, экипаж отделался лёгкими травмами, но в полном составе пошёл под суд. Я летал с ними во время предыдущей командировки в Северо –Эвенск и считаю, что под суд они попали обоснованно. Тогда, во время полёта экипаж пил конъяк наравне с геофизиками, после чего АН2 совершил посадку на полосу с лихостью лётчика-истребителя из лейб-гусаров. Сейчас причиной аварии явилось то, что механик перед взлётом забыл снять струбцины с закрылков, что при систематическом пьянстве, которому предавались все члены экипажа, было закономерным.

Специализация в Магадане закончилась. Аттестационная комиссия присвоила мне 4 категорию - из существовавших в то время пяти - ещё не исполнился год с момента окончания мной института.

За четыре года (с 1954 по 1958) работы в Магаданской области я встречался с тысячами людей, судьбы которых были объединены одним – они попали в сталинскую мясорубку. Справедливости ради я должен сказать, что среди них были и бандиты, убийцы, воры всех мастей – криминальный мир был представлен во всём своём разнообразии, – предатели родины, полицаи, бандеровцы, власовцы. Но основная часть людей, сидевших в лагерях по 58-й статье, – это были люди, оказавшиеся в лагере за несовершенные преступления, истинные мученики нашей истории. Среди них были простые труженики, крестьяне, интеллигенты, попавшие в круги этого ада по злому навету, по глупости – за рассказанный анекдот, за испорченный портрет вождя, да и просто по разнарядке. Скольких гениев лишилась Россия из-за сталинского произвола? Тебе, читатель, что-нибудь говорят имена Королёва, Георгия Жжёнова, Иннокентия Смоктуновского? Им удалось вырваться из колымского ада. Большинству не удалось, и они пробыли в нём, как говорится, «от звонка до звонка» или остались навсегда.

Когда я оформлялся на работу в больницу, в отделе кадров со мной провели беседу перед тем, как я заполнил дальстроевскую анкету. «Вы будете общаться со скрытыми врагами советской власти, троцкистами, бухаринцами, шпионами. Будьте бдительны, не поддавайтесь на вражеские провокации. Вы комсомолец, мы вам доверяем, враг коварен».

Начав заполнять анкету, я ахнул – она была на 25 страницах, в число её вопросов входили такие, как фамилия дедушки и девичья фамилия бабушки, если они умерли – где похоронены, подробные сведения о родителях, дядях и тётях. На последней странице было уведомление о том, что я никогда и никому не буду рассказывать об увиденном и услышанном на территории Дальстроя. В противном случае – 25 лет тюремного заключения. Жизнь во всё вносит свои коррективы…

Я хочу рассказать о судьбах двух людей, с которыми мне довелось встретиться на Колыме.

 Нижний Сеймчан. БольницаВ больнице Нижнего Сеймчана работал доктор Владимир Онуфриевич Мохнач. Высокий рост, благородные черты лица, прекрасная речь – весь его вид внушал уважение.

Я подружился с Владимиром Онуфриевичем, и он много рассказал мне о своей судьбе. Он – представитель дворянского рода, по образованию биолог. В конце 1930-х гг. был директором биологического института Дальневосточного филиала Академии наук СССР. Весь руководящий состав института был арестован, и его судила выездная сессия военной коллегии Верховного суда под председательством Матулевича. Владимир Онуфриевич был осуждён на 10 лет лагерей. В трюме парохода, увозящего его на Колыму, он встретил весь состав осудившей его выездной сессии военной коллегии. Когда я спросил Владимира Онуфриевича, не боится ли он рассказывать о всём пережитом, он мне ответил: «Юра, я в нескольких метрах от себя видел Матулевича, после этого мне нечего бояться».

А пережить Мохначу довелось много. Он был на общих работах, погибал от пеллагры и дизентерии. Случай помог ему попасть в медицинскую часть. И здесь произошло чудо.

В лагере сотнями погибали люди от дизентерии и дистрофии. Однажды Владимир Онуфриевич случайно опрокинул на свой хлебный паёк пузырёк с йодом. Увидев это, доходяга-заключённый, бывший у него на приёме, схватил этот хлеб и съел. В его состоянии произошла неожиданная перемена – он начал поправляться. Владимир Онуфриевич, раздобыв на пищеблоке крахмал, начал варить крахмальный клейстер, воздействовать на него йодом и кормить им больных. Умиравшие больные пошли на поправку, метод получил распространение в лагерях. После реабилитации Мохнач уехал в Ленинград, запатентовал свой метод и возглавил созданный им институт, который начал выпускать йод-крахмал для нужд ветеринарии.

Смеясь, он говорил моему отцу: «Квартиру в Ленинграде мне дали на Нарымской улице – в напоминание и назидание. Нам, Виктор Михайлович, никуда не уйти от нашего прошлого».

Главным врачом нашей больницы была Евдокия Семёновна Симакова, человек недалёкий и неумный, всерьёз воспринимавшая беседы, проводимые с нами в отделе кадров. Мохнача она ненавидела как врага народа и аристократа, которым он и являлся на самом деле. Она всячески унижала и притесняла его. Однажды ему представился случай расквитаться с ней, и он им воспользовался.
Было дело так. Он одним из первых в посёлке узнал об аресте Берии. В каждом кабинете любого колымского начальника висел на стене портрет Лаврентия Павловича, висел он и в кабинете Евдокии Семёновны. Мохнач отправился в больницу, без стука вошёл в кабинет главного врача. Симакова онемела от такой наглости.

– Евдокия Семёновна, до каких пор на стене вашего кабинета будет висеть портрет шпиона, агента иностранных разведок, убийцы и палача Берии? – спросил он.

Ничего не знавшая о последних событиях Симакова кинулась звонить в райотдел КГБ.

– Товарищ начальник, – заорала она, – ссыльнопоселенец Мохнач в моём присутствии назвал товарища Берию шпионом и убийцей!

Хорошо информированный начальник райотдела КГБ послал Симакову туда, куда она и не мечтала попасть, и бросил трубку… С огромным удовольствием наблюдал Владимир Онуфриевич, как она полезла снимать со стенки портрет своего поверженного кумира.

В тот день, когда Мохнач получил паспорт, он на поликлиническом приёме положил его перед собой на стол – чтобы все могли видеть, что он свободный человек.

Второй из встреченных мною на Колыме людей с необыкновенной судьбой – мой Учитель, Яков Соломонович Меерзон, один из самых известных колымских хирургов. У него было неудачное родство – его двоюродным братом был Иона Эммануилович Якир, его родная сестра Надя была замужем за вторым секретарём Московского городского комитета партии Корытным, расстрелянным в 1937 г.

До своего ареста Яков Соломонович был любимым учеником и старшим ассистентом академика Сергея Ивановича Спасокукоцкого. Его ожидала блестящая карьера, но грянул 1937 год. Яков Соломонович был арестован и обвинён в том, что он в составе преступной группы, возглавляемой Спасокукоцким, в ту пору главным хирургом Лечсанупра Кремля, готовил убийство товарища Сталина. Яков Соломонович не давал при знательных показаний, требовал очной ставки со Спасокукоцким.

В это время период ежовщины кончился, НКВД возглавил Берия, начался небольшой период послаблений, кое-кого из заключённых на Лубянке начали выпускать. Якову Соломоновичу попался на глаза клочок газеты, на котором был напечатан указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении академика С. И. Спасокукоцкого орденом Ленина.

Яков Соломонович упросил своего освобождаемого сокамерника разыскать в Первой Градской больнице Александра Николаевича Бакулева (ученика и ближайшего помощника Спасокукоцкого) и рассказать ему об угрозе, нависшей над их учителем. Сокамерник оказался человеком мужественным, разыскал Бакулева и передал ему всё, что он услышал от Меерзона. Бакулев был из одной деревни с секретарём Сталина Поскрёбышевым и попросил последнего о встрече. Они поговорили, после чего вопрос об участии Меерзона в преступной группе, якобы возглавляемой Спасокукоцким, отпал.

Но на Лубянке сам факт ареста являлся признанием виновности арестованного. Следователь стал требовать от Меерзона признания в том, что он… гомосексуалист. Яков Соломонович возмутился: «У меня двое детей, я женат». Свои десять лет он получил по 58-й статье. Через год, работая хирургом в лагерной санчасти, он увидел своего следователя, одетого в лагерный бушлат. «Ты ещё жив, идиот? – приветствовал бывший следователь Якова Соломоновича. – Если бы ты подписался под тем, что ты педераст, то получил бы свои три года по бытовой статье и вернулся бы домой. Теперь же будешь гнить здесь вместе со мной». Яков Соломонович поник главой, понимая всю правоту своего мучителя.

Будучи блестящим хирургом, он прославился на всю Колыму, к нему стекались больные отовсюду. О нём написал Варлаам Шаламов в «Колымских рассказах» в новелле «Курсы». Только на Колыме могла случиться история, которую я расскажу ниже.

Однажды Меерзона вызвали с вещами на вахту, посадили в кузов грузовика и повезли в Магадан. Яков Соломонович ничего хорошего от этой поездки не ждал. Новое дело, новый срок… В Магадане его привезли к начальнику МагЛага Александре Романовне Гридасовой, гражданской жене Никишова, начальника Дальстроя.

– Я назначаю вас главным врачом больницы МагЛага, – сказала она Меерзону.

– Но я же заключённый, в больнице охрана…

– Пусть это вас не волнует, – сказала ему Гридасова и вызвала в кабинет начальника охраны: – 3/к Меерзон назначен главным врачом больницы МагЛага.

– Слушаюсь – ответствовал тот.

Каждое утро майор, начальник охраны, докладывал Меерзону: «Гражданин начальник, в вверенной вам больнице происшествий не произошло».
В 1947 г. Меерзон освободился из лагеря и был направлен на спецпоселение в Нексикан, где стал заведовать хирургическим отделением больницы Западного горнопромышленного управления. Через полгода он был снова арестован и несколько месяцев провёл в камере районного отдела МГБ и, наконец, ему назначена ссылка до особого распоряжения. После смерти Сталина Яков Соломонович был амнистирован, позже реабилитирован. Он уехал с Колымы в Щёкино, под Тулой, несколько лет проработал там заведующим хирургическим отделением, оставил работу – ему было в то время далеко за 70 лет, – сотрудничал в местной газете. К его 80-летию Магаданский облисполком прислал ему приветствие и ценный подарок. Он и его жена, Зоя Андреевна Чертова, работавшая с ним на Колыме, похоронены на Яснополянском кладбище.

г. Нексикан

Яков Соломонович совмещал в себе блестящие хирургические способности с чертами учёного. Работая перед арестом в институте переливания крови, он создал первый советский кровезаменитель – начал переливать асцитическую жидкость, которую получали при лапароцентезах у больных с кардиальными циррозами печени. Асцитическая жидкость по составу близка к плазме крови, но лишена групповых свойств. В Нексиканской больнице я перелил сотни литров её.

Принятый во всём мире способ сушки плазмы, разработанный учеником Якова Соломоновича, будущим профессором, лауреатом Сталинской премии Григорием Яковлевичем Розенбергом, ведёт своё начало от попытки сушить асцитическую жидкость.

У Якова Соломоновича было пять учеников, воспитанных им на Колыме. Первым из них был Николай Иванович Герасименко, будущий профессор, крупнейший торакальный 1 хирург. Перед арестом он был начальником санитарной службы Сталинской железной дороги. Попав в лагерь, он стал учиться хирургии у Меерзона и достиг в ней больших успехов. Вместе с Меерзоном он разработал способ лечения отморожений и написал монографию «Клиника и лечение отморожений», ставшую сейчас библиографической редкостью. Иллюстрации к этой книге выполнены заключённым-художником. Освободившись из лагеря в 1948 г., Герасименко сумел приехать в Москву и попасть на приём к главному хирургу Советской Армии академику Бурденко. Ознакомившись с представленным ему материалом, Бурденко ахнул – такого материала не было в то время ни у кого в мире. Монография была издана, защищена кандидатская диссертация, и до 1953 г. Герасименко исчез из Москвы. После смерти Сталина он вернулся в Москву, пришёл к профессору Богушу – и начался его звёздный путь, закончившийся с его безвременной кончиной.

Вторым учеником Якова Соломоновича был Коста Стоянов – болгарский коммунист, сотрудничавший с Коминтерном, арестованный и отправленный на Колыму. Он в лицо называл лагерное начальство фашистами, за что бывал неоднократно бит, его рвали собаки, и Яков Соломонович несколько раз оперировал его по этому поводу. Сердце его открылось мужественному болгарину, он взял его в санчасть и начал учить хирургии. Благодаря Георгию Димитрову Стоянов был освобождён из лагеря и уехал в Болгарию.

Летом 1959 г. я встретился с Яковом Соломоновичем в Колонном зале Дома Союзов на съезде хирургов, делегатами которого мы являлись. С программным докладом на съезде выступил главный хирург болгарской армии, генерал-майор медицинской службы профессор Коста Стоянов.

Третьим учеником стал Сергей Михайлович Лунин, потомок декабриста Лунина. Будучи студентом пятого курса медицинского института, он рассказал кому-то такой анекдот. Трём колхозницам выдали премию: одной путёвку в санаторий, второй отрез на платье, а третьей, самой бойкой – бюст товарища Сталина. Она ревёт. «Так тебе, дуре, и надо», говорят ей подружки. В ту же ночь Лунин был арестован, помещён на Лубянку. После окончания следствия его привели в кабинет Берии, который ударом резиновой дубинки благословил его на 17-летний крёстный путь. На Колыме он работал в шахтах Аркагалы, заболел тяжёлой формой силикоза. Стал прекрасным хирургом, много и успешно оперировал, но рано ушёл из жизни.

Четвёртым учеником был Юрий Васильевич Яшанин, выпускник Горьковского медицинского института. Три года работал под руководством Якова Соломоновича, вернувшись в Горький, защитил кандидатскую диссертацию и много лет проработал в клинике. В последние годы он был главным врачом областной станции переливания крови.

Пятым учеником стал я.

Я рассказал о судьбах всего лишь двух людей, с которыми я встретился на Колыме. Судьба их, в конце концов сложилась благополучно – они дожили до реабилитации, их жизнь на материке была омрачена только старостью и болезнями.

К сотням тысяч людей судьба была менее благосклонна. Мой отец, патофизиолог, до ареста работавший учёным секретарём Онкологического института им. Герцена, вернувшись после реабилитации, член КПСС, не мог устроиться на работу – как только в отделе кадров знакомились с его паспортом, в котором было написано, что он выдан на основании статьи 39 Положения о паспортах, ему немедленно указывали на дверь. Далеко не все в нашей стране были рады хрущёвской «оттепели».

Зимой 1956 г. я возвращался из Сусумана, где принимал участие в работе пленума райкома, в Нексикан. Было около 7 часов вечера, когда машина, в которой я ехал, свернула на Колымскую трассу, но вскоре путь нам преградила вооружённая охрана: колонна заключённых возвращалась с работы в лагерь. Огромный Сусуманский лагерь располагался рядом с трассой, нас остановили почти у вахты, и можно было в подробностях видеть происходящее. Мороз был минус 49 градусов по Цельсию – при минус пятидесяти день актировался и заключённых на работу не выводили. Колонна была большая, не менее тысячи человек. Они были выстроены в шеренги, по пять человек в каждой. Одеты они были в ватные бушлаты-«москвички», как их называли, ватные чуни, к которым проволокой были привязаны куски старых автомобильных покрышек, ватные ушанки, шеи были замотаны грязным тряпьём. Колонну окружали вооружённые автоматами вохровцы.

 

Страшную цену заплатил наш народ. Сбылась библейская заповедь – не сотвори себе кумира. Иногда мне кажется, что у нашего народа короткая историческая память.

Истина, не требующая доказательства: без знания прошлого – нет будущего. Хочется верить, что здравый смысл возобладает и в могилу проклятого прошлого будет вбит осиновый кол.

Реквием по Сеймчану

Я смотрел передачу «Итоги», которую вёл Евгений Киселёв. Один сюжет этой передачи задел меня «за живое». Касался он создания офшорной зоны в Магаданской области. Я понял, что сохраняется 90-километровая зона от побережья Охотского моря, всё остальное, а это тысячи километров Колымской трассы, десятки районных центров, инфраструктура, создававшаяся в течение по меньшей мере 70 лет, прииски, ремонтные заводы, электростанции предаются забвению до наступления лучших времён. В заключение были показаны кадры той мерзости запустения, в которую превратился Нижний Сеймчан.

Магаданская область не имела себе равных в Советском Союзе ни по размерам, ни по природным ресурсам, ни по своей социальной значимости -достаточно прочитать Шаламова. После смерти Сталина началось цивилизованное освоение края. Но, как и всё, что делалось и делается в нашей стране, происходило это некапитально, неосновательно, о людях думали мало, условия жизни в крае оставались на прежнем уровне. Люди приезжали туда с мыслью о длинном рубле - заработать и уехать в Россию и свою дальнейшую жизнь обустраивать там. Благодаря этому, мирились с тяжёлым бытом, неустроенностью. Хотя рубль этот длинным назвать было нельзя, полторы материковской зарплаты плюс процентные надбавки.

Ю.В. ШапироПрожив в Таджикистане шесть лет, облетав и объездив там всё, что было можно, я по горло был сыт Средней Азией. Красиво, грандиозно, иногда принимающее космический характер - Памир иначе не воспринимается, но мне родившемуся и выросшему в России прелесть российской природы была дороже и ближе всех перечисленных выше красот. Летел я в Магадан самолётом, летали они тогда на сравнительно небольших высотах и я, глядя в иллюминатор, смог вполне насладиться бескрайними лесными просторами, величавостью сибирских рек. Самолёт перед посадкой в Магадане описал круг над Нагаевской бухтой - и открылся город, расположенный на сопках, покрытых стлаником, море было тёмно свинцовым. На следующий день я улетел в Сеймчан. Самолёт поднялся на высоту 3500 метров, перелетел через хребет Черского. Над Сеймчаном он, заходя на посадку, сделал большой круг, и я увидел могучую Колыму, катившую свои воды среди скал, большой посёлок, выросший в тайге, конца и края которой не было видно. Самолёт приземлился у двухэтаж ного деревянного аэровокзала. Аэродром был большим, грунтовым, но на взлётной полосе были уложены металлические полосы - я на них насмотрелся на фронте, они укладывались на грунт, и полоса могла принимать самолёты. Рядом с аэродромом была прелестная берёзовая роща, единственная на Колыме, кроме стланика ничто не выживает на этой земле. Посёлок произвёл на меня впечатление своей аккуратностью. Центр его состоял из двухэтажных деревянных зданий - райком партии и комсомола, райисполком, геолого-разведочное управление, прекрасный кирпичный двухэтажный клуб с отличной библиотекой и кинозалом. Рядом с клубом было здание милиции, райотдел КГБ, неподалёку зона лагерной больницы и рядом с ней районная больница, в которой мне предстояло работать. Отличный стадион, футбольное поле которого зимой превращалось в каток, на стадионе в клетке жили любимцы посёлка медведи Мишка и Машка, неисправимые попрошайки и прохиндеи. Рядом со стадионом помещалось здание Управления ЮЗЛАГа, небольшой ремонтный завод. На окраине посёлка располагался ОЛП ЮЗЛАГа, каждое утро заключённых выводили под конвоем на общие работы. В центре посёлка была поликлиника, по обе стороны улицы тянулись одноэтажные бараки, в которых обитало вольнонаёмное население.

Я проработал в Сеймчане год, побывал во всех посёлках района, на всех приисках, в нескольких лагерях.

Помимо всего прочего Сеймчан был знаменит своим аэродромом. В годы войны через этот аэродром осуществлялись все поставки по ленд-лизу из Америки. Самолёты загружались в Анкоридже и садились в Сеймчане, где заправлялись топливом, после чего летели в Якутск, Красноярск и далее. В то время, когда я работал на Колыме, летали ЛИ-2, ИЛ-12 и ИЛ-14, местные трассы обслуживались одномоторным АН-2. Все эти самолёты имели ограниченный радиус полёта и требовали дозаправки, для этого и работал аэропорт в Сеймчане. Все самолёты, летевшие на Север и с Севера, с побережья Ледовитого океана, Чукотки садились и заправлялись там. Среднеканский район, центром которого был Сеймчан, добывал олово, точнее каситерит, оловянную руду, которая после обогащения на флотационной фабрике превращалась в оловянный концентрат. Начали добывать там и кристаллы, из которых делались транзисторы. В районе имелся совхоз Верхний Сеймчан, который был создан на базе женского лагеря и якутский колхоз Дукча, влачивший жалкое существование.

Начало гибели Сеймчана положили китайцы в 1955 году, предложившие поставки оловянного концентрата по ценам, значительно ниже тех, которые приходилось платить за нашу руду. Прииски сразу стали нерентабельными, их закрыли, лагеря расформировали, и район из промышленного превратился в сельскохозяйственный. Геолого-разведочное управление перевело свои полевые партии на Чукотку, где к тому времени обнаружили золото, и районный центр опустел. Второй удар через несколько лет нанесло КБ Ильюшина, создав самолёт ИЛ-18. Аэродром потерял своё значение, большие самолёты на его полосу не садились, а ЛИ-2 и Илы выработали свой ресурс и были сняты и с производства и из эксплуатации. Аэродром закрыли. К тому времени в Сеймчане построили каменное здание больницы и благоустроенные двухэтажные дома для жителей. Корреспондент НТВ, готовивший материал к программе «Итоги», снял эти дома - с выбитыми окнами, сорванными дверьми. В посёлке живут несколько человек, которым некуда и не на что уехать.

Подозреваю, что то же самое произошло и с остальными посёлками области. Для того, чтобы область могла жить, необходим Северный завоз: в навигацию из Владивостока, Находки, Мурманска пароходами доставлять всё, от продуктов питания до машин и механизмов, дизельное топливо, одежда.

Я испытал ужас, когда по телевизору сообщили, что в одном из посёлков области вышла из строя отопительная система. При пятидесятиградусных морозах это смерть. Теплотрассу разрывает в считанные часы, восстановить её можно только летом.

По-видимому, это произошло в большинстве посёлков области. Восстанавливать всё разрушенное придётся, без Магаданской области России не выжить. Геологи считают, что несмотря на интенсивную эксплуатацию природных богатств в годы Советской власти, не добыта и сотая часть того, что хранит в себе вечная мерзлота. Что придётся заплатить России за возрождение Магаданской области? Какую цену? Создавать новый Дальстрой? Упаси Боже, только не это. Но тогда что?

 


Ю.В. Шапиро

 

Главная

Наверх

Содержание выпуска

 Web_мастер  
Дизайн - группа "ВебМонтаж".
© 2000-2009, Самарская Лука.